МБХ медиа
Сейчас читаете:
Юлия Ауг: «Я — одна из „белых ворон“ в нашем сообществе»

Известная актриса и кинорежиссер рассказала Зое Световой, почему стала ходить на оппозиционные митинги, как ей угрожают за ее публичную критику власти, и нужны ли бойкоты в театрах в поддержку Кирилла Серебренникова.

— Немногие известные артисты не боятся публично критиковать власть и защищать политзаключенных. Вы в их числе. Когда для вас наступила точка невозврата и вы поняли, что невозможно просто заниматься искусством и публично не реагировать на то, что происходит в стране?

— Я очень хорошо помню этот момент. Это случилось, когда произошла публичная передача власти между Путиным и Медведевым. Меня это настолько возмутило, что я в первый раз вышла на улицу.

Медведев, который на тот момент был президентом, выступал вместе с Путиным-премьером то ли на каком-то митинге, то ли на собрании (предвыборный съезд «Единой России», сентябрь 2011 года. — «МБХ медиа»). Медведев какое-то время еще оставался президентом, но это он инициировал закон о шести годах президентского правления. Я очень хорошо помню, что выступал Владимир Машков, я увидела, как мой любимый актер выступает на собрании, на котором просто и цинично, в договорном порядке передают власть из рук в руки. Тогда, по-моему, Навальный собрал митинг на Чистых прудах. Я помню, что мы с мужем и нашей маленькой дочерью, которая еще училась в школе, пошли на этот митинг. Помню, что тогда Навального задержали чуть ли не в первый раз. Его речь, по-моему, заканчивалась словами: «Идем на Кремль». Понятно, что ни на какой Кремль никто идти не собирался, но масса народа туда двинулась и Навального быстренько задержали. И это был первый момент, когда я поняла, до какой степени все цинично и что люди, которые сейчас у власти, никогда не выпустят эту власть из рук.

И мне, человеку, который тогда искренне думал, что Россия может развиваться и постепенно принимать европейские ценности со сменяемостью власти, с возможностью открытого диалога, гражданского общества, стало понятно, что ничего этого не будет.

Был момент, после президентских выборов 2008 года, когда мне казалось, что гражданское общество формируется, когда очень много людей стало выходить на улицу. Вот этот всплеск гражданской активности в 2010—2011 годах, из дня сегодняшнего воспринимается как какая-то прекрасная игра — все эти «Оккупай-Абай», «Белое кольцо», белые ленты.

Алексей Навальный во время митинга против фальсификаций на выборах в Государственную думу на Чистопрудном бульваре, 5 декабря 2011 года. Фото: Василий Шапошников / Коммерсантъ

«Это была позиция наблюдателя, который не хочет упустить время»

— Вы участвовали во всех этих акциях?

— Да, я ходила на протестные акции. На первый свой «Марш несогласных» я вышла в 2007 году. На Тверской. Мне кажется, это было весной, я заканчивала в ГИТИСе режиссуру. Была сессия и я помню, что у нас была репетиция экзамена по речи и я для себя решала вопрос, пойти ли мне на эту репетицию или пойти на марш несогласных и фотографировать. Я все время себе говорила: «Ты — режиссер, как это может пройти мимо тебя? Что ты потом будешь рассказывать детям, зрителям, если ты не видела это своими глазами?».

Все началось на Тверской, а потом нас погнали по бульварам. Было много омоновцев, много внутренних войск, были машины с водометами. На Рождественском бульваре есть такие заграждения, через которые нам пришлось прыгать, потому что с одной стороны шли омоновцы, с другой — ребята из войск МВД. Но тогда участие в оппозиционных акциях еще не было для меня граждански осознанной позицией. Это была позиция наблюдателя, который не хочет упустить время, в которое живет. Для меня это было важно как для режиссера.

— А потом?

— В 2010 году я стала четко понимать: в том, что сейчас происходит в России, есть многое, что мне очень не нравится. Я стала наблюдать, как разрушаются образование, медицина, социальные институты. Я перфекционист и если начинаю чем-то заниматься, я это изучаю. И когда я стала наблюдать, какие законы принимаются, как объединяют школы и больницы, я поняла, что это ведет к ухудшению образования и медицинского обслуживания, а в некоторых случаях — практически к исчезновению доступной медицины. Для меня все это стало складываться в единый пазл. Я стала понимать, что жажда власти тех, кто у этой власти находится, разрушает государство.

При этом огромное количество людей поддерживают эту власть. Их надо просвещать, но мне кажется, что даже просвещение не работает. Потому что ты говоришь человеку: «Чему ты радуешься? Посмотри, что стало с медициной!» Но тебя не слышат. А ведь в России есть отрасли медицины, которые не развиваются. Не хватает специалистов, клиницистов. Даже за деньги.

Например, у меня аутоимунное заболевание, с которым я живу 17 лет. И, если еще в начале 2000-х годов были специалисты, которые занимались изучением и попыткой улучшить качество жизни таких больных, то в прошлом году у меня случилось обострение и очень хорошие клиницисты, профессора, которые занимаются диагностикой, сказали, что сейчас в России не осталось таких врачей, которые могли бы мне помочь. Единственная возможность — лечение за рубежом. Врачи или уехали или поменяли специализацию, потому что у государства нет денег на исследования и на развитие этой отрасли.

«Меня постигнет божья кара и Россия вышвырнет меня»

— Вы достаточно резко публично критикуете власть. Возникают ли в связи с этим проблемы в вашей профессиональной жизни?

— Я знаю продюсеров, которые мне говорили, что больше никогда в жизни не позовут меня в свои проекты из-за моих политических убеждений. Это говорится совершенно открыто. Есть кастинг-директор Тамрико Гогичайшвили, которая открыто говорит, что никогда Юлии Ауг на ее кастингах не будет.

— А раньше она вас приглашала?

— Да, конечно, и, более того, признавалась мне в своей симпатии.

— Она не приглашает вас из-за страха?

— Нет, она сталинистка.

— Правда ли, что после того, как вы снялись в маленьком фильме про украинского политзаключенного Виктора Шура, вы стали получать угрозы в социальных сетях?

— Да, я получала угрозы, и не только в фейсбуке. Это сумасшедшие, которые находили мою почту, мой телефон. Писали, звонили. После того, как Варвара Фаэр выложила на Youtube ролик про Виктора Шура, мне написала какая-то женщина. Она писала, что меня постигнет божья кара и всем было бы лучше, если бы этого фильма не было. Я долго не могла понять, какой фильм она имеет в виду. В конечном итоге она написала, что речь об этом ролике. Она реально сумасшедшая, потому что кроме того, что бог меня накажет и великая Россия вышвырнет меня из страны, она ничего не написала.


— Вам страшно?

— Нет. Года три назад, мне в личные сообщения стал писать какой-то странный человек. Он предупреждал, что если я хочу, чтобы у меня была работа и чтобы я не сломала карьеру моей дочери, то лучше перестать так открыто высказываться. Один мой любимый продюсер, и это не было угрозой, еще в 2015 году на фестивале короткометражного кино в Калининграде, подошел ко мне и сказал:

«Если ты хочешь, чтобы мы с тобой еще сотрудничали, я тебя очень прошу, перестань писать все то, что ты пишешь. Я хочу с тобой работать».

А я как раз тогда очень много писала про Донбасс, про войну, которую развязала Россия, про аннексию Крыма. Я много писала тогда в фейсбук.

«Абсолютно постановочный процесс»

— Вас часто можно встретить на судебных заседаниях по делу Серебренникова. Какое у вас ощущение от судебных процессов?

 — Я помню, как вы мне позвонили и спрашивали, знаю ли я, что в «Гоголь-Центре» обыск. Я как раз ехала в «Сапсане» в Питер на пресс-конференцию театрального фестиваля «Точка доступа». У меня был по-настоящему шок, потому что я одновременно хотела находиться в двух разных местах и в двух разных городах. Потому что, с одной стороны, мне было невероятно важно, что один из моих спектаклей «Злачные пажити», очень жесткий антиклерикальный спектакль, который я поставила в Новосибирске, будет играться на этом фестивале в Питере и мне нужно его презентовать. А с другой стороны, я получаю сообщение, что люди в масках пришли в «Гоголь-Центр», Кирилла и Аню Шалашову увезли на допрос и сейчас около театра собираются все, кто любят Кирилла и любят театр, и мне тоже там нужно быть. И вот это ощущение беспомощности и разорванности во времени и пространстве было самым первым.

Юлия Ауг, Рома Зверь, Тео Ю, Филипп Авдеев на фестивале Кинотавр. Фото: Кинотавр / Facebook

И второе — тоже очень похожее ощущение, потому что в то лето, год назад, я снималась в Питере в двух фильмах: у Кирилла Серебренникова в фильме «Лето» и у Оксаны Карас в фильме «У ангела ангина». И я переезжала с площадки на площадку. И накануне у меня был съемочный день у Кирилла в «Лете», а буквально через день — съемочный день у Оксаны. И я уже переехала из одной гостиницы в другую. И вот я на съемочной площадке у Оксаны и мне пишут, что Кирилла арестовали. Ощущение нереальности: как арестовали?! Как в Москву повезли?! Кирилл кино снимает! Как только у меня закончился съемочный день, я села в «Сапсан», поехала в Москву и на следующий день уже была в Басманном суде 23 августа, когда рассматривался вопрос о мере пресечения Кириллу.

Опять все начиналось, как тогда, когда я только стала выходить на митинги и акции протеста, и было ощущение некоей игры, и там же в Басманном суде у меня не было ощущения, что это реально, что это может затянуться на год. Казалось, что вот сейчас, мы все вместе соберемся, нас услышат и… Мы не настолько наивны, чтобы думать, что следствие сразу же прекратится, но мы думали, что Кирилла сейчас под подписку выпустят, может быть, даже позволят поехать и доделать в Германии спектакль. Вот настолько наивные.

И, опять-таки, я перфекционист, я изучила, что это за статья такая, которую ему вменяют. Я посмотрела, какое обвинение, какие суммы были выделены, как это все распределяется. Сколько премьер вышло, по каким направлениям работал проект «Платформа», ведь это не просто был центр современного искусства, а центр, который работал по четырем разным направлениям: современная музыка, современный театр, танец, мультимедиа. И за время существования «Платформы» было выпущено более 30 проектов в сезон и так три года подряд. Выделено 213 миллионов рублей за все время работы. Это с учетом того, что в самом начале они получили совершенно голое помещение, не оснащенное ни осветительной аппаратурой, ни зрительным залом, ни стенами, из которых можно было бы несколько несколько помещений, если одновременно играется спектакль и дается какой-то симфонический концерт — а такое было. Не было звукоизоляции. Прежде, чем этот зал, который получил Кирилл, стал функционировать, его надо было оснастить.

Когда человек немного начинает прикасаться к тому, что такое театральное дело, узнает, как распределяются финансы, он понимает, что состава преступления нет. Особенно, если говорить о хищении в 133 миллиона рублей! Этого просто не может быть, это какой-то нечеловеческий абсурд. А помните тот знаменитый момент, когда вдруг выяснилось, что одним из доказательств хищения является спектакль «Сон в летнюю ночь», который якобы не был выпущен? А спектакль мало того, что выпущен, он играется до сих пор и на него даже невозможно никого из друзей пригласить, потому что там подчистую продаются все билеты — это же абсурд! Следствие, СК, суд в качестве доказательства обвинения приводит спектакль, которого якобы не было.

— Это обвинение уже сейчас в деле не фигурирует.

— Я понимаю, но ведь такое обвинение было! Ты перестаешь воспринимать реальность, потому что понимаешь, что так быть не может. Но это есть. Я стала регулярно ходить на суды, слушать, что говорят адвокаты, что говорят фигуранты дела, как они выступают, как подготовлены, как аргументировано отстаивают свою позицию, что говорят в свою защиту. И как в противовес ведут себя следователи, судьи и прокуроры, которые даже для вида не принимают участия в прениях, а из одного судебного заседания в другое говорят одну и ту же фразу. Иногда одну, иногда две. Тогда я поняла, что этот процесс абсолютно постановочный. И эти заседания — некая общественная платформа, на которой ты можешь высказать свою позицию.

Люди на этом процессе пытаются говорить уже не для собственной защиты, а чтобы быть услышанными обществом, потому что уже понятно, что быть услышанным следователем и судом не представляется возможным.

И как потрясающе менялись речи фигурантов дела! Например, Кирилл в самом начале этого процесса был растерян. Он не понимал, как это могло произойти. И как потом он стал не просто смелым, он стал аргументированно смелым. И, конечно, для всех колоссальное открытие, это Алексей Малобродский. Когда меня сейчас спрашивают, кто герой нашего времени, я говорю: Алексей Аркадьевич Малобродский. При том, что я работала в театре, директором которого он был, и он очень хороший человек, невероятно приятный в общении, заподозрить, что он герой и несгибаемый человек, тогда было совершенно невозможно.

— Будете ходить на заседания, когда начнется судебный процесс по существу?

— Да, конечно, по мере возможности.

— Вы считаете, что профессиональное сообщество достаточно защищало Серебренникова и других фигурантов дела? Было сделано, все, что можно?

— Мне кажется, что недостаточно. Вопиюще не достаточно. Как-то в самом начале этого процесса я была против бойкота, против того, чтобы в знак протеста не играть спектакли. А вот сейчас мне кажется, что, наверное, стоит. Если бы была какая-то единая волна защиты, наверное, стоило бы не играть спектакли. Речь идет о некоем выступлении театрального сообщества. Потому что, когда сообщество объединяется, что-то меняется. Но, к сожалению, все врозь.

— А вы вообще в сообществе считаетесь белой вороной?

— Ну, не совсем. Но одной из ворон. Нас совсем немного. Более того, когда ты начинаешь так выступать — при том, что какие-то люди даже симпатизируют Кириллу, некоторые из них перестают с тобой общаться, потому что считают, что «целее будут».

Место Кирилла Серебренникова на пресс-конференции фильма «Лето» на 71-м Каннском фестивале. Фото: Jean-Paul Pelissier / Reuters

«В России опасно говорить правду»

— Хочу поговорить с вами о спектакле про Оюба Титиева, который вы поставили в Театре.док. Это первый ваш правозащитный спектакль?

— Да. Я не ожидала, что будет такая ответная реакция, а она была очень мощной. Такой ответ и отклик убеждают, что этот спектакль нужно сделать полноценным репертуарным спектаклем в Театре.doc. Адвокат, который был на премьере спектакля в «Мемориале», сказал, что у него есть протоколы следственных действий, допросов, где видно, как обвинители говорят с Титиевым. Если мы их включим в спектакль, это создаст объем. Мы делали спектакль по реальным интервью сотрудников грозненского «Мемориала». Это абсолютно документальный, свидетельский спектакль. Конечно, все имена и фамилии этих людей изменены, потому что мы очень боимся за них. Буквально на днях был день памяти Натальи Эстемировой, которую убили в Чечне. Люди говорят довольно много острых вещей, которые касаются прав человека в Чечне, касаются Ахмата и Рамзана Кадыровых. И это действительно опасно. Надо понимать, что в России опасно говорить правду.

Когда мы начали работать над спектаклем, было очень много материала. И текст, который получился — это лишь десятая доля всего материала, который у нас был. Мы собирали и компоновали высказывания разных людей по разным темам. Получилась, по сути дела, история о человеке, которого мы совершенно не знаем. Человека, который никогда себя не выпячивал и не занимался самопиаром. Наоборот, он максимально старался помогать людям, защищал их права, не афишируя своего участия, потому что он реально боялся за своих родственников и родных. В какой-то момент он даже вывез семью из Чечни. Потом, когда он понял, что его деятельность становится очень опасной, он реально стал заниматься своим здоровьем, физической подготовкой, потому что он прекрасно понимал, что к нему может быть применено насилие. Для него смерть была не так страшна, как физическое унижение. Он понимал, что этому физическому унижению придется противопоставить физическую силу.

Когда ты работаешь с таким материалом, ты сталкиваешься с такими вещами, от которых реально становится страшно. Ты понимаешь, что жизнь человека в России и в таком регионе, как Чечня, вообще ничего не стоит.

А люди, которые занимаются защитой прав — герои. У нас на спектакле были сестры Титиева, был адвокат. То, как они восприняли этот спектакль, дорогого стоит.

— Как вам удается совмещать работу в Театре. doc с работой в «Гоголь-центре», с другими своими проектами?

— Я вообще выросла из Театра.doc. Если бы не было Михаила Юрьевича Угарова, Елены Анатольевны Греминой, то наверное, меня бы не было. Кирилл Серебренников меня «подобрал» уже потом, в 2013 году. А изначально, когда я приехала в Москву из Питера, первый человек, который обратил на меня внимание, был Михаил Угаров. Он предложил мне участвовать в фестивале «Любимовка», делать экспресс-показы по пьесам иностранных драматургов. Потом он стал меня привлекать в Театр. doc, я постоянно участвовала в фестивале «Новая драма», все время делала читки. И вот этот постоянный поиск достоверности, постоянный поиск правды, в какой бы форме это ни выражалось, это та инъекция, которую я получила от Угарова и Греминой. И я вот с этим живу. Я просто не могу это оставить. Я могу быть, где угодно, но все равно Театр. doc меня сформировал.

Юлия Ауг с Михаилом Угаровым. Фото: личная страница Угарова в Facebook

«Так я стала директором рок-клуба»

— Расскажите про съемки фильма «Лето». Роль директора рок-клуба Кирилл Серебренников написал специально для вас?

— Мы с Кириллом переписывались в личке в фейсбуке, и как-то он мне написал: «Юлька, у меня для тебя есть даже две роли. Ты почитай сценарий и сама выбери». Дело в том, что в первом варианте сценария была роль мамы Цоя. Мама Цоя — это абсолютно русская красавица, блондинка, милая, с очень мягкими чертами лица, никакой рубленой жесткости, которая есть в Цое, там даже близко не было. И она милая-милая красавица. И была еще Татьяна Иванова, реальный персонаж, директор питерского рок-клуба. Мы с Кириллом даже как-то засмеялись, потому что маму я уже играла в «Ученике», а партийного работника — в «Интимных местах» и в принципе можно было и ту роль выбрать и другую. Самое главное — сделать так, чтобы было непохоже на предыдущие роли.

Но потом сценарий «Лета» был сильно изменен и роли мамы в нем не осталось. Так я стала директором рок-клуба. Мы с Кириллом искали не типичного такого партийного работника, а женщину, которой все это нравится. То есть, она умеет разговаривать и с этими молодыми и злыми, талантливыми людьми и с теми, другими, от которых зависит их жизнь. Она владеет и тем языком и этим, и ей действительно очень нравятся эти ребята, и она прекрасно понимает, что, если их сейчас не объединить, они пропадут поодиночке. А если вместе, то есть шанс и для них, и для всех вокруг. И мы искали такой персонаж. Мне кажется, что он вполне получился. Вот, если бы у нас были такие партийные работники сейчас…

— Должны ли люди искусства сотрудничать с государством? Вас ведь приглашают на Первый канал, вы там выступаете. Вы ставите перед собой вопрос: можно ли сотрудничать с властью?

— Да, конечно. Весной 2019 года я буду ставить в Томском театре «Мефисто». Буду делать инсценировку по книге Клауса Манна «История одной карьеры». Меня эта тема давно волнует. Я уже в Перми ставила лабораторный спектакль по «Мефисто», но тогда я не смогла его доделать. Это история взаимодействия художника и власти. Для меня этот вопрос стоит очень остро и я хочу для самой себя на него получить ответ. Потому что с одной стороны, ты можешь никак не взаимодействовать с властью. Но любой федеральный бюджет формируется из налогов всех людей, как абсолютно провластных, так и тех, кто хочет видеть то, что делаю я, что делает Кирилл, что делает Театр. doc, хотя он не имеет никакого отношения к государству, что делал МХАТ до недавнего времени.

Почему мы должны отказываться от этого финансирования? Ведь это деньги не тех представителей власти, которые воруют у нас пенсии, а это налоги людей, которые они платят в государственную казну.

С другой стороны, как только ты начинаешь сотрудничать с властью, ты несешь ответственность за то, что делает эта власть. Я вот так сейчас могу выступать, потому что меня знают и по телевизору видят. Меня могут после моих выступлений ненавидеть, но меня хотя бы услышат, потому что я бываю на Первом канале. А если меня на Первом канале не будет, кто меня будет слушать? Так что ответ на этот вопрос для меня пока открыт. Когда-то очень давно Ираклий Квирикадзе, у которого я училась на кинорежиссуре, сказал мне: «Это сейчас мы снимаем кино и сериалы для денег, а раньше мы делали кино, чтобы выяснить свои взаимоотношения с миром». Вот я и буду делать спектакль, чтобы выяснить свои взаимоотношения с миром.

Юлия Ауг в фильме «Лето»

«Почти античная история»

— О чем бы вы хотели снять фильм?

— Я очень хочу сделать фильм про Марию Лейко. Эту историю я раскопала довольно давно. Мне кажется, что это было в 2012 или в 2013-м. Эта история про европейскую звезду латышского происхождения. Она родилась в Латвии, под Ригой. Впервые как актриса она выступила на сцене Рижского театра. А потом вышла замуж за немецкого банкира и уехала в Германию. Там она стала звездой не только немецкого театра, но и европейского кинематографа. Она была очень сильной и интересной актрисой и в 1936 году, когда к власти пришел Гитлер, она поняла, что все очень страшно. К тому времени ее муж банкир умер и она решила уехать из Германии, вернуться в Латвию. Ее дочь Нора вышла замуж за советского дипломата грузинского происхождения, у нее родилась дочка. Когда Мария собралась ехать в Латвию, пришло известие, что Нора умерла. Осталась маленькая внучка в Советском Союзе. Через дипломата, мужа дочери, Мария получила дипломатический паспорт и решила поехать в Советский Союз, чтобы забрать внучку и уехать в Латвию. Это было в 1936 году. В Москве был Латышский национальный театр «Скатувэ». Там была национальная труппа, но это не значит, что они играли только национальные пьесы. Художественный руководитель Театра «Скатувэ» устроил Марии прекрасный прием, ей это очень понравилось, хотя она прекрасно понимала, что в Советском Союзе такой же авторитаризм, как и в Германии, из которой она уехала. Но ей предложили роль, о которой она мечтала всю жизнь — роль Норы в «Кукольном доме» и контракт на год. И она осталась в Москве.

— Ее посадили?

— В январе 1937 года труппу театра «Скатувэ» расстреляли в полном составе на Бутовском полигоне. Всех, кроме художественного руководителя. Он просто еще был актером МХАТ, а в то время МХАТ был на гастролях.

— Сможете ли вы найти деньги на этот фильм?

— С трудом. Вот в том-то все и дело.

— Может быть, деньги дадут богатые люди в Латвии или в Германии?

— Мы об этом думаем, потому что в России получить деньги на такой проект очень трудно. Но на самом деле это может быть очень красивая и страшная история. Почти античная, потому что в основе ее лежит рок и судьба, когда человек принимает решение — и все. Вот отказалась бы она от театра, взяла бы свою внучку и поехала бы в Латвию — может быть, все было бы иначе. Хотя все равно в 1940 году Советский Союз аннексировал Латвию. Но это была бы уже другая история.

Все самое важное — в нашем Telegram

У вас есть интересные новости из вашего региона? Присылайте их в наш телеграм-бот.

Читайте нас в Яндекс.Новостях.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

1 комментарий

Правила общения на сайте

  • Геннадий Перечнев

    «Ты перестаешь воспринимать реальность, потому что понимаешь, что так быть не может.»
    Эти слова Юлии Ауг говорят не только о преследовании Кирилла Серебренникова. Они говорят об окружающей нас действительности. Настолько точно, что добавить что-либо трудно.

Комментировать

Правила общения на сайте

Ваш email не будет опубликован. Обязательные поля отмечены *

Введите поисковый запрос и нажмите Enter.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: