МБХ медиа
Сейчас читаете:
«Выйди за калитку — вот она война». Чем живут жители Ржевского района через 75 лет после Ржевской битвы

— Братюнь, до Сычевки как доехать, не подскажешь? — бодрым голосом спрашивает парень с обмотанной на поясе курткой у водителя рейсовой маршрутки «Тверь — Ржев». Водитель остановился для перекура в Старице.

— Сейчас по Ленина на Ржев выходишь, километров через 40 съезд на Зубцов будет, там не сворачивай — дорога убитая. Так и езжай прямо-прямо-прямо через Ржев — на полчаса дольше выйдет, но хоть колеса по дороге не оставишь. Там спокойно выйдешь на Новую Ригу, на Вязьму съедешь и там уже по прямой до Сычевки.

Ржев, Сычевка и Вязьма сегодня буднично соседствуют в расписании рейсовых автобусов и разговорах водителей. 75 лет назад при упоминании этих населенных пунктов у всех холодело внутри: «ржевская мясорубка», так в народе прозвали битву подо Ржевом, стала одним из самых страшных сражений Великой Отечественной войны. «Если подо Ржевом выжили, значит, войну до конца пройдем», — говорили солдаты советской армии. В официальной памяти о войне Ржевская битва по-прежнему не ставится в ряд с другими сражениями. Масштабная 13-месячная наступательная операция по освобождению Ржева, Сычевки и Вязьмы, показавшая провал советского командования, завершилась самостоятельным уходом немецких войск с линии фронта и гибелью более миллиона человек. В советской историографии операция обозначалась как «бои местного значения подо Ржевом». Сегодня события подо Ржевом теряются на фоне воспетых Сталинграда, Курска, Севастополя и Ленинграда — как в школьных учебниках по истории, так и в исключительно «победной» повестке праздника 9 мая.

В народной памяти бои подо Ржевом до сих пор живы — о них напоминают рассказы стариков, легенды и суеверия, навсегда разрушенные деревни и села. Их следы можно найти повсюду — в огородах дачников, в лесу за поворотом, под ногами людей и колесами автомобилей. Корреспондент «МБХ медиа» Анна Ревоненко побывала во Ржеве — городе, в котором война спустя 73 года все еще напоминает о себе на каждом шагу.

«Рядом погибали, теперь рядом и лежат»

Дорога до Ржева, как и говорил водитель маршрутки, оказалась довольно сносной. Правда, про дороги в черте города своего попутчика он предупреждать почему-то не стал. А городская дорога здесь такая, что превращает поездку в аттракцион вроде американских горок.

Незалатанные дыры в асфальте и бесконечные лежачие полицейские отвлекают пассажиров от главного занятия — разглядывания провинциальных вывесок и чтения рекламных баннеров по бокам дороги: одни сообщают приезжим о том, что Ржев — город воинской славы, другие поздравляют жителей с днем 800-летия города (шумно отмечали два года назад) и с праздником Светлой пасхи (был месяц назад), а третьи зовут в магазины для всей семьи с низкими ценами.

Каждый второй памятник в городе связан с войной — помимо типичных для российских городов Вечного огня и статуй Ленина, карта города усеяна отметками «Памятник детям-узникам нацистских концлагерей», «Памятник в честь первой годовщины освобождения Ржева», «Аллея героев». Почти в каждом парке и сквере установлены памятные экспонаты военной техники времен Великой Отечественной войны — танк Т-34, паровоз Су-208−64, противотанковая пушка Зис-2. Железные гиганты, которые смотрятся еще мощнее в миниатюрном городе, давно ушли на пенсию и спустя три четверти века служат Ржеву детскими аттракционами: забраться на танк, пока мама не видит — главное развлечение для детей во время семейных прогулок.

Туристы из Москвы проезжают по окраине Ржева, когда едут на Селигер — озеро на северо-западе Тверской области. Путешествующие по такому маршруту при выезде из города замечают возвышающийся над гаражами и промзонами купол Александро-Невской часовни, построенной на территории мемориального кладбища советских воинов. В последние пару дней там кипит работа: перед входом на кладбище, где расположен мемориал памяти воинов-казахстанцев, возле стены из красного мрамора с огромными буквами «Вечная память» заканчивают менять плитку. Рядом навалена куча досок и деревянных поддонов. «Как до девятого не успеем? — успокаивает меня один из рабочих. — Пятого числа уже сдаем, вот надо только пленку с лесами убрать. Че тут осталось-то». Город вовсю готовится ко Дню Победы.

На мемориальном кладбище советских воинов пусто. 15 прямоугольных могил, в которых захоронены останки более 10 тысяч человек, отделены неаккуратно покрашенными в белый бордюрами. Плит с именами погибших совсем немного, зато много траурных венков с триколорами и георгиевскими лентами. Тротуарная плитка, обозначающая дорожки, местами вздыбилась и легко отрывается от земли. Мемориальное захоронение, которое задумывали как «парк мира», больше напоминает чопорный музейный зал без экспонатов, окруженный газонами, крестами и фонарями.

Мемориальное кладбище советских воинов. Фото: Андрей Золотов / МБХ медиа

За забором кладбища стройный ряд молодых берез. Прямо за ними расположилось другое кладбище — захоронение немецких воинов, погибших в окрестностях Ржева. Между березами мелькают две фигуры — женщина и мужчина прогуливаются по брусчатке среди больших, почти в человеческий рост каменных плит. «Да сын вот тут рядышком на площадке учится водить, а мы пока решили прогуляться. Тут хорошо, тенек, лавочки, посидеть можно», — объясняет мне женщина. Для обычной вечерней прогулки одета она слишком нарядно: на белой футболке ярко блестят серебристые пайетки. В городе празднуют первое мая.

Захоронение немецких воинов во Ржеве. Фото: Андрей Золотов / МБХ медиа

Каменная дорожка, по которой мы с ней идем, ведет от входа до самого конца зеленого поля, где на круглой площадке стоит огромный крест, а на мраморных камнях на русском и немецком языках высечены слова «Пусть погребенные здесь найдут свое успокоение и последнее пристанище, а также служат объединяющим звеном для живых». По краям дорожки — аллея из 50 каменных плит с именами погибших немецких солдат. Последняя цифра почти у каждого — 1942. Но встречается и 1943-й.

Захоронение немецких воинов во Ржеве. Фото: Андрей Золотов / МБХ медиа

«Оба деда у меня воевали, и оба вернулись, — рассказывает женщина. — Когда-то, помню, одно время в городе были против, чтобы немцы здесь рядом с русскими лежали. Потом как-то успокоилось. Ну, а что ж? Рядом погибали, теперь рядом и лежат. Ну вот то, что кладбища так рядом, и так видна разница — это конечно, стыдно немного. Хотелось бы, чтобы и на нашем русском было как-то уютно что ли. Скромно, аккуратно у них тут как-то все».

Потребительская память

На территории Ржевского района расположены 43 братских захоронения советских солдат. 29-летний Андрей Калашников регулярно бывает на всех — вооружившись камерой на телефоне, он следит за тем, в каком состоянии находятся захоронения, и выкладывает видео в созданную им группу «ВКонтакте» с названием «Другой Ржевский район».

Поселок Осуга на юге Ржевского района, в котором родился Андрей, в годы войны был в центре военных действий. Спустя 75 лет после освобождения Ржева Андрей рассказывает об игрушках, оставленных его поколению войной: «Интернета в детстве еще не было, гуляли в лесу. Бывало, найдешь каску или снаряд неразорвавшийся, бросаешь в костер, они взрываются — весело было. Гремели на весь поселок, пугали всех — потом недели две родители из дома не выпускали. Ну, а кто-то без пальца оставался — у нас много таких».

Андрей Калашников и братское захоронение в деревне Мончалово. Фото: Андрей Золотов / МБХ медиа

Историями из послевоенного детства — а здесь и правда кажется, что война закончилась вчера — Андрей делится по пути к братскому захоронению в деревне Мончалово. 20 километров от Ржева по Новорижскому шоссе, поворот к железнодорожной станции, за которой нет ни асфальтовой дороги, ни грунтовой — дальше только на тракторе либо пешком. Болотистые почвы, в которых по весне утопали солдатские сапоги, сейчас так же хлюпают под ногами. По краям дороги стоят голые опоры ЛЭП — после того, как в 2000 году провода со столбов украли, местная сельская администрация списала их с баланса. Вот уже восемнадцать лет деревня Мончалово живет без электричества — будто его тут и вовсе никогда не было. «Как жили сто лет назад, так и живут сейчас, — рассуждает Калашников. — Хотя сто лет назад еще были какие-то перспективы, об электричестве говорили как о чем-то фантастическом, что скоро придет и будет всем служить. А здесь все это уже ушло, и в ближайшее время уже не вернется. Вот обвиняют нынешнее поколение в том, что мы потеряли интерес к земле, к деревне, к сельскому хозяйству. Но я, например, вырос, ничего этого уже не было, все разломали — уже не было колхозов, совхозов. Вот сейчас принято ругать 90-е, а я помню, что в 90-е все было отлично с сельским хозяйством, у нас в районе все работало как часы. А в нулевые от этого ничего не осталось».

Братское захоронение находится в 700 метрах от самой деревни — рядом с мончаловским кладбищем. Напротив входа на постаменте возвышается гипсовая фигура советского солдата, преклоняющего колено, в несколько слоев покрытая серебристой краской. Позади нее — стена с именами захороненных здесь. Там, где металлические буквы отвалились, они нарисованы белой краской — той, что осталась после покраски кирпичей, воткнутых в землю вместо ограды: С_ирнов, С_етанин, Спешил__

«Я, бывает, пишу во „ВКонтакте“ про солдат, похороненных в разных частях Ржевского района. Иногда находятся их родственники, мы договариваемся, они приезжают сюда издалека. Многие не могут проехать до захоронений, цветы положить. Бросаем машины на полпути и дальше идем пешком. А если пожилые приезжают, то как? Хорошо вот только что местные сами ухаживают за захоронениями — траву покосить, краску обновить. Морозовы сюда часто приезжают».

Братское захоронение в деревне Мончалово. Фото: Андрей Золотов / МБХ медиа

По словам Андрея, за братскими захоронениями во Ржевском районе местные власти ухаживают только на бумаге: деньги из районного бюджета на это выделяются регулярно, отчеты о проделанных работах сдаются, но с каждым годом их состояние становится только хуже. «У нас все от безнаказанности — это главная причина, почему у нас так происходит. Вот, например, выделили бюджетные средства, пришли, покрасили два камушка — сто тысяч списали. Даже если потом что-то всплывет, ничего не будет. Кого за это посадили? У кого имущество за это конфисковали? Ни у кого. Потом другие чиновники приходят, видят это и говорят — фига себе, им можно, значит, и мне можно».

К 2020 году в Ржеве появится еще один памятник — при въезде в город будет поставлен грандиозный мемориал советскому солдату. Его установку курирует Российское военно-историческое общество во главе с Владимиром Мединским. Памятник городу необходим, считает губернатор Тверской области Игорь Руденя, «чтобы память о героях Великой Отечественной войны оставалась в сердцах потомков победителей».

«Вы видели, какие дороги в городе? — возмущается Калашников. — Город разваливается, в Мончалово без электричества и воды живет бабушка — ее немцы в Германию угоняли, когда отступали со Ржева. А у нас мемориал будут строить. То есть не о живых заботятся, а о мертвых — да там даже мертвых-то нет — просто поле. Они все это преподносят как развитие туризма — может быть, если город будет деньги на развитие получать. Но у нас во Ржеве туристической инфраструктуры нет, тех же гостиниц, еще каких-то достопримечательностей, ради одного памятника никто сюда не поедет. Строят его на трассе Москва — Рига как какой-то рыночный объект. Такая потребительская память — по их логике надо строить на том месте, где больше всего машин проезжает. А там, где солдаты тысячами лежат — плевать, там же никто не видит, туда все равно никто не доедет».

Последний житель

В деревне Мончалово официально и фактически проживает один человек — 92-летняя Дроздова Нина Ивановна. В 1943-м, когда немцы отступали с линии фронта, ей было 17. Ее, как и других девушек и женщин из деревни, немецкие войска взяли в плен и угнали в Германию.

За последние несколько лет, что в Мончалово нет электричества, деревня опустела: многие жители умерли, другие уехали в город. Ближайший к Нине Ивановне дом, от которого остался только забор и почерневший фасад, сгорел пару лет назад. Его хозяева погибли внутри — пожарные или «скорая» сюда в жизни не доберутся.

Дом, в котором живет Нина Ивановна Дроздова. Фото: Андрей Золотов / МБХ медиа

— До войны тут было 33 дома, да и после было не меньше. Те, что в войну не уцелели или сгорели, потом восстанавливали, строили, — вспоминает Нина Ивановна.

Маленькая седая старушка с палочкой сидит на лавке возле дуба рядом со своим домом. Ярко-сиреневый платок, обмотанный вокруг головы, подчеркивает серо-голубой цвет глаз.

— Вам тут не страшно одной?

— А кого мне страшиться?

— Говорят, к вам тут во двор волки ходят, звери всякие.

— Ну что звери… Людей-то надо бы больше бояться. Да кому я нужна, кто ко мне сюда пойдет? А что звери? Я в лес не хожу, а к дому никто не приходит, лиса если только. Да я теперь плохо вижу: и подойдут близко — не увижу. Привыкла я, не страшно мне нисколько. А раньше-то и медведи ходили, и седые, так всех уж охотники перестреляли. Там у них вышка стоит, прямо возле братской могилы, оттуда стреляют.

— А войну помните? Как немцы пришли.

— А чего ж я не помню. Все помню. Бомбили, стреляли, местных много пострадало. Нам изо всей деревни хуже всех досталось — у на­с отца убили, дом сгорел, в чем в окопе сидели, в том и остались. Помню: после окружения валялись кони, наверное, от голода сдохли. Сестра моя пойдет, нарубит мяса, сварим на костре конину эту в супе и едим. В самом начале еще помню, немцы у нас в деревне жили. Дом был один, пустой стоял через дорогу, там три немца поселились. Не знаю, сколько они тут жили. Приходили к нам: продайте нам барана на мясо, у нас тогда еще овцы были. Самовольно не брали. На кур охотились, а так больше не грабили. А потом ни овец, ни кур не стало. Мне кажется, гд­­е немцев не трогали, там и они никого не трогали. Вот в деревне Афанасово было — одного немецкого офицера убили, немцы за этого офицера 65 человек расстреляли — всю деревню целиком. Когда немцы уже в 43-м отступали, всю молодежь с собой забирали, везли нас с собой, мы им белье стирали. Мужчин с нами не было, одни женщины. Меня вот до самой Германии вели, в Пиллау мы оказались. Там мы еще недолго проработали у хозяев, и вскоре нас освободили.

Дроздова Нина Ивановна. Фото: Андрей Золотов / МБХ медиа

— Как вы обратно возвращались?

— Назад нас сразу не отпустили. Сначала на немцев бесплатно работали, потом на наших. В 45-м освободили, а домой я только в 46-м вернулась. Из Германии нас перевезли в Витебск, там мы работали на стройке. Как только освободили, всех допросили. Но в лагеря не отправляли. Работали мы бесплатно — ни в трудовой книжке, нигде не записано. Вот только недавно у нас в стране стали узников за людей считать, а когда освободили, знаешь, как на нас смотрели? Нас считали врагами народа из-за того, что мы на немцев работали. А куда ты денешься? Как ты не будешь работать на немцев? Это теперь вроде стали понимать немножко, что не добровольно люди туда ехали.

— А когда домой вернулись, что делали?

— В колхозе работала. С 46-го и до самой пенсии. Тогда кроме колхоза никуда не денешься, паспортов не было, не давали, а без паспорта никуда не устроишься. Отец у нас в войну погиб, нас у матери было семь человек, я была вторая. Дом у нас сгорел, в землянке жили. Помню, просила в сельсовете справку, чтобы пойти на производство работать, в колхозе-то работали за трудодни, а там хоть можно было немножко денег заработать. Не, не дали, в колхозе так и проработала всю жизнь.

Время от времени Нина Ивановна замолкает, опускает глаза и ковыряет палкой землю под ногами.

— Какой у вас был самый счастливый момент в жизни?

— Счастливый момент… — долго молчит. — Не знаю, не было у меня счастливых моментов.

— А когда вас освобождали?

— Знаешь, когда нас освобождали, тоже не испытывали радости. Конечно, надо было бы вроде радоваться, что на свою землю попали, к своим. Мы этого ждали, думали, вот нас освободят, какое счастье будет. А было оно по-другому совсем. Нас освободили утром рано, сразу строем собрали, поставили к нам провожатого, перевозили через реку. У немцев-то паром был, а наши нас на лодках везли. Вот нас ведут, а нам с других лодок кричат: «А, вот они, суки, на немцев, работали! Бл**и!». Вот она эта радость какая была, вот так нас на родине встречали. Радости особо в жизни не было. Раньше как-то жили при советской власти. Конечно, плохо было, всегда трудно было достать что-то из продуктов, из тряпья или из обуви. Но все-таки все одинаково жили, и никто никому не завидовал. И нам казалось, что хорошо живем, вспоминали как в войну вообще без куска хлеба жили. Ни на что не обижались. Всю жизнь работали — то в колхозе, то у себя на участке.

— А внуки у вас есть?

— Внуки есть, только далеко, на севере. Один там подводником служит, второй тоже недавно уехал на север. В прошлом году сын у меня умер в Бологом, 67 лет ему было. Один сын умер в армии еще в 19 лет. Так что у меня особых радостей в жизни нет.

Дочь Валентина Дроздова и дом, в котором живет Нина Ивановна. Фото: Андрей Золотов / МБХ медиа

— Когда вы в городе были в последний раз?

— Да нынче вывозили меня в больницу, глаза лечить. Вот УАЗик за мной приехал — так страшно на нем было по этой дороге ехать, а больше никакая машина не проедет. Я могла б, конечно, в городе жить, но не хочу. А что там в городе? Квартира на четвертом этаже — сядешь и будешь сидеть как в тюрьме. Тут я хоть выйду подышу. А потом тут и картошка у нас, и огурцы, и лук, яблочки, смородинка, все свое, в городе ничего этого не купишь — все дорого. Вот совсем хорошо было бы, если бы сейчас можно было где-то керосин купить, чтоб лампочку зимой зажечь. Сейчас его вообще нигде не достать. В прошлом году был тут у меня председатель сельсовета. Говорит: «Бабушка, я тебе достану керосин и привезу». И вот до сих пор не везет. Так и обходимся. Да и вот, тут кладбище рядом, тут мой муж похоронен, мой сын, родственники мужа, мать, отец, брат. Если было бы здоровье получше, конечно, уезжать отсюда надо. Ради дочки даже — вот она работала, приезжала сюда ко мне после работы. Утром к первому автобусу до дороги пешком шла, зимой — на лыжах. А вечером обратно ко мне — одна, в темноте. А сейчас она уволилась — попробуй так поработай. Только если из-за нее переезжать… А как по мне, надо мне тут доживать свою жизнь. Я всю жизнь прожила в деревне, нисколько мне городская жизнь не нравится.

— С Днем Победы вас поздравляют?

— Да, поздравляют, иногда приезжают из сельсовета даже. Открытки присылают — со Ржева, с Твери, от Путина даже получала. Дочка приносит — ей их на станции передают, когда она из города ко мне идет. Сюда-то мне к дому их никто не понесет.

Поисковый отряд «Память»

В часе езды от Ржева находится деревня Погорелки. В 1942 году здесь проходил Торопецкий тракт, по которому немецкие войска двигались на Москву. Ожесточенные бои в этих местах не прекращались больше года — местные, заставшие войну, рассказывают, что поля в несколько слоев были устланы телами убитых — так, что земли под ними не было видно.

Наталья Морозова встречает меня возле своего дома в самом начале деревни. Она возглавляет поисковый отряд «Память», в котором всего три человека: сама Наталья, ее муж Виктор и их старший сын Александр. Младший сын, 18-летний Евгений, которого в семье зовут дядей Женей, учится в Москве, но на праздниках и каникулах приезжает к родителям помогать на раскопках. Мужская часть семьи работает в «поле»: с ранней весны и до поздней осени Морозовы ищут в земле останки погибших советских солдат. Женская часть, в лице Натальи, занимается поиском родственников найденных воинов и, как говорит Виктор, полным обеспечением тыла.

«Я не называю их „останками“, если вы заметили, — поправляет меня Виктор. — В одном человеке 200 останков — нельзя говорить „Я поднял 40 останков“. И мы не говорим „копать“ — копать можно огород. Мы тут поднимаем людей».

Виктор и Наталья ведут меня на братское захоронение в Погорелках — самое сердце деревни. У входа установлен столб с колоколом, по краям кладбища — пластиковые стенды с именами погибших. В Погорелках, по официальным данным, похоронены 8 332 человека, имена известны у 7501. В углу кладбища стоит деревянная часовня — ее несколько лет назад установила администрация Ржевского района.

Братское захоронение в Погорелках. Фото: Андрей Золотов / МБХ медиа

«Братское захоронение — это особо охраняемая территория, — переходя на повышенные тона объясняет Виктор. — Всякое капитальное строительство на ней запрещено. Вопреки всему, у нас поставили часовню. Вот, посмотрите на нее, нижняя половина — бревна, верхняя — брус. В общем, лишь бы деньги отмыть. А под ней солдаты лежат».

«Мы говорили администрации: зачем она такая большая-то нужна? — уверенно подхватывает Наталья. — Нам батюшка из соседней деревни объясняет: „Мы здесь будем детей крестить“. Они совсем что ли рехнулись? Детей крестить на братских могилах они собрались».

Противостояние с местной властью у Морозовых обострилось в 2015 году, когда семья поисковиков обнаружила в окрестностях своей деревни останки 740 человек. Семья планировала захоронить их на братских могилах в Погорелках — и от места первоначального захоронения недалеко, и родственники многих погибших хорошо знают Морозовых, и имена десятков найденных уже написаны на стене. Глава Ржевского района Валерий Румянцев выступил против такого захоронения.

«Наш Валера нам запретил тут хоронить. Места нет, говорит, — видно, что Виктор с трудом себя сдерживает, чтобы не перейти на ругань. — Ладно часовню поставили, пусть стоит уже, вокруг все еще много места. Но нам не разрешают хоронить. Знаете, почему? Нас формулировка поразила — „оставить место для кругового обхода вокруг часовни“. Он что, тут хороводы собирается с батюшкой ко костям водить? Говорит, всех надо отправлять хоронить во Ржев. Но там их похоронят как неизвестных, а здесь у них уже имена на стене есть, вот. Это точно они, ошибки быть не может».

Виктор объясняет, как ему удается быстро находить места захоронений и с максимальной точностью определять имена найденных солдат. В обобщенном банке данных «Мемориал» (проект Министерства обороны) размещены схемы захоронений 50-х — 60-х годов, там же зафиксированы имена захороненных, звания, города и даты рождения. Захоронениями это можно назвать совсем условно — как правило, это просто глубокая воронка от разорвавшегося снаряда, в которую были свалены тела убитых. Ни гробов, ни имен нет — только в некоторых случаях тела были накрыты солдатской шинелью и еловыми ветками.

«Вот карта. Вам она, конечно, ни о чем не говорит. — Виктор показывает схему: захоронение отмечено звездой, вокруг — непонятные символы: квадратики, треугольники, елка, кривая полоса — то ли дорога, то ли речка. — Тут зафиксированы названия населенных пунктов. По ним легко можно было бы сориентироваться — но сейчас от этих деревень ничего не осталось — ни дома, ни столба. Это я местный, с малолетства каждый поворот тут знаю, знаю где деревни начинались и заканчивались, поэтому для меня расшифровать все это не составляет труда».

Наталья и Виктор Морозовы на братском захоронении в Погорелках. Фото: Андрей Золотов / МБХ медиа

По словам Морозовых, хоронить в Погорелках местные власти им не разрешают по двум причинам. Во-первых, все, что происходит на захоронении в Погорелках, делается под тщательным контролем Морозовых. «Они понимают, что им тут просто не своровать. Сколько мы запросов в прокуратуру писали, чтобы проверить их затраты, но нам всегда отвечают: „нецелевого расходования средств не выявлено“. Вот посмотрите, стенды с именами поставили — они уже все от солнца погнулись. А те отчитались — 750 тысяч рублей. Я специально интересовался, сколько может такое стоить — красная цена им 100 тысяч, говорят. Регулярно отчитываются: на бумаге „выкорчевали пень“ — вот посмотрите под лавку, стоит пень под ногами, как и стоял, на бумаге „привезли цемент, положили плитку“ — смотрите, что с ней. — Виктор без особых усилий переворачивает ногой плитки между могилами — Даже на костях наживаются».

Вторая причина — статус захоронения в Погорелках. Если в одном месте будут захоронены более 10 тысяч человек, то захоронение приобретает статус мемориала, а это подразумевает совершенно другие затраты на содержание захоронения: дорога к нему должна быть не ниже первого класса, памятник — не гипсовый, а бронзовый. «Никто на это не идет, хотя мы все документы предоставили, что их уже здесь лежит 10 тысяч 200 человек. Всех, говорят, надо во Ржев везти хоронить. Места у них тут, видите ли, нет. У нас в земле во Ржевском районе еще столько солдат лежит, жизни не хватит всех поднять и похоронить по-человечески. Я Румянцеву говорю: „Тебя деды эти от нар спасли, так бы и сидел в тюрьме“. Его просто в 2000-м году осудили за какие-то махинации с закупками, за взятки. А потом освободили по амнистии в честь 55-летия Победы».

Воин вернулся домой

На следующий день Виктор отправился на раскопки. «Да вон тут, за поселком Ильченко, поле есть. Ехать далеко не надо, у нас выйди за калитку — вот она война. Бабуля говорила, в 42-м летом жара была, немцы орали в рупор: „Русские, кончай стрелять, будем убитых собирать!“. Потому что такой смрад стоял, и тех убитых, и этих убитых. Вот, перерыв объявили, никто не стреляет — все собирают. Было и такое».

На стареньком ЛуАЗике Виктор вместе с сыновьями везет нас в поле за поселком Ильченко — примерно туда, где стоит звездочка на схеме. Огромное поле уже густо покрыто весенней травой, за исключением нескольких участков в небольших низинах. Виктор втыкает в землю поисковый щуп, с третьего раза останавливается в одном месте и начинает «прощупывать» его внимательнее — под землей металлический стержень натыкается на что-то твердое. Быстро ощупав землю в радиусе 2−3 метров, Морозовы находят границы предполагаемой могилы, берут в руки лопаты и, бережно снимая дерн, начинают копать. Спустя пару часов все трое Морозовых стояли в яме по плечи.

Фото: Андрей Золотов / МБХ медиа

«Вот нас многие обвиняют в том, что мы кощунственно обращаемся с останками — что мы их поднимаем, достаем их из земли, якобы разоряем могилы, — рассуждает Виктор, выкидывая землю из ямы через спину. — Но разве так должны лежать герои-победители? В безымянных ямах, куда и родные-то добраться не смогут. У нас сейчас все такие патриоты стали, о победе кричат, все вот эти танцы с бубном. Меня в школе учили, что это вообще-то наш долг. И я своим сыновьям говорю: ребята, мы должны этим солдатам, но никак не они нам должны. Они вот своими молодыми руками, стоя в грязи, их достают из небытия. А давайте мы ваши патриотические движения прекратим финансировать и посмотрим, куда ваш патриотизм быстро исчезнет?».

— Дядь Жень, тащи мешок, тут голова, сейчас доставать будем — старший сын Виктора натыкается на железную каску. Большая лопата сменяется на маленькую, для особенно аккуратной работы берется нож.

— Ну что там, наши? — не прерывая работы спрашивает Виктор.

— Да, вот наши каски.

— Если немцев нахожу, я их не трогаю, оставляю на месте. Пускай полежат еще, — объясняет Виктор. — Нет, я это не из-за злобы. Но я себе в какой-то момент сказал: вот когда последнего советского солдата найду, верну ему имя, тогда, может быть, как-то с этими буду разбираться… А пока пусть полежат.

Следующие пару часов Морозовы достают из земли кости. Тела были свалены в воронку как попало — кто-то лежал вверх головой, кто-то — ногами. Потемневшие кости внешне едва различимы в глине, но сыновья с легкостью находят в ней даже мелкие пуговицы.

«Бабушка моя всю оккупацию пробыла в Погорелках, — вспоминает Виктор. — Из восьми детей шестеро были убиты. Мне бабуля завещала: „Витька, поищи ты наших“. Ну, то есть моих теть и дядей. Двоих вот я нашел».

Дойдя до слоя земли, где лежат тела, Морозовы работают особенно аккуратно: в ямах могут быть неразорвавшиеся снаряды. Несколько таких после тщательного осмотра поисковики относят подальше от ямы в заметное место — их нужно будет передать сотрудникам МЧС для обезвреживания.

Граната, найденная во время раскопок. Фото: Андрей Золотов / МБХ медиа

— Ну вот, граната, — Виктор держит в руках глиняный комок похожей формы. На указательном пальце правой руки у него не хватает двух фаланг, то же самое у его старшего сына — старые профессиональные травмы. — Да ну не отходите вы так, не бойтесь. Только идиоты начинают что-то крутить, вертеть, когда находят снаряды, а так они никакой опасности не представляют. Мы сейчас просто аккуратно положим в сторону и все.

Морозовы бережно поднимают советских солдат на поверхность. Самые крупные из уцелевших костей — бедренные — кладут в отдельный мешок: именно по ним считают количество поднятых солдат, в случае, когда останки неразделимы. Более мелкие кости — руки, ребра, обломки черепов, кладут отдельно.

— Ну какие молодые, какие молодые! — вздыхает Виктор, рассматривая найденную нижнюю челюсть. — Зубы ровные, белые, здоровые, нигде ни дырочки. Ну совсем дети, 18−20 лет ему, не больше. Вот еще один — такой же. Совсем молодых ребят загубили.

Сыновья Виктора находят все новые и новые останки. Виктор стоит на поверхности, раскладывает их по мешкам и рассказывает, что будет делать с ними дальше. «Мы всех достанем, яму закопаем, привезем домой, от грязи очистим, помоем, высушим, посчитаем, закажем гробы. Надо посмотреть, насколько хорошо останки сохранились — если кости в основном целые будут, в один гроб можно положить до 7 человек. Если ломаные будут, то немного побольше. Опять будем пытаться захоронить в Погорелках, опять будем воевать за могилы для дедов. А как вот этому молодому поколению верить в эту страну, когда они все это видят? — Виктор постепенно снова переходит на крик. — О каком патриотизме им впаривают, если они видят, как их родители воюют до хрипоты. И главное — за что воюют? А вот эти ребята за что гибли? Мне вообще непонятно».

Фото: Андрей Золотов / МБХ медиа

Александр осторожно достает из земли небольшой цилиндр. Это солдатский медальон — в такие капсулы заворачивали листки с данными военнослужащего. Чтобы содержимое не окислилось и текст листка можно было прочесть, Александр плотно облепляет его глиной.

«Наша главная задача отправить солдата домой. Иногда бывает, что нам везет, и попадаются одиночные захоронения, — рассказывает Виктор, распределяя кости по мешкам. — Или просто хорошо сохранившийся скелет с медальоном — тогда есть возможность отправить человека к его родным. Мы так нашли одного киргиза — Эмралиев Мендыш. Медальона с бумажкой у него не оказалось — он оторвал ворот гимнастерки и написал свое имя на вороте, и мы прочитали его. Человек хотел домой — и он вернулся домой. Мы связались с властями узнали, как можно его передать на родину. Нас с Натальей пригласили в Бишкек, встречала нас официальная делегация, торжественную церемонию захоронения устроили, поблагодарили нас. А у нас что — клочок земли на уже существующем захоронении не выпросишь у властей. Там со всеми почестями человека похоронили. Вот так воины должны возвращаться домой».

***

Виктор и его сыновья поднимали останки до самой ночи. Итоговую цифру он сообщил мне спустя несколько дней после окончательного пересчета. В безымянной яме в поле за деревней Погорелки были похоронены 38 человек. В списке на карте-схеме захоронения числится ровно столько же. По найденному медальону удалось установить место рождения одного солдата — Башкирская ССР. В списках ОБД «Мемориал» среди солдат, захороненных там, также есть один башкир. «Ошибки быть не может, это точно они», — уверен Виктор. Морозовы не скрывают радости: еще полсотни воинов, погибших подо Ржевом, сегодня обрели свои имена.

Виктор делится планами на 9 мая: День Победы он, как и всегда, проведет в Погорелках с семьей, устроит небольшие поминки на скромном столике в уютном углу братского захоронения. В этот день в Погорелках точно будет много гостей: десятки жителей Ржевского района, Тверской области и других уголков страны в этот день приедут навестить своих родных. Работники станции Мончалово через дочку Валентину передадут Нине Ивановне открытки с поздравлениями от администрации. Андрей Калашников с друзьями-единомышленниками в рамках своей благотворительной акции поздравит ветеранов Ржевского района гвоздиками, открытками, чаем и сладостями. Нина Ивановна из Мончалово свой подарок от него уже получила: в этот день Победы в ее доме будет светло до самой ночи — пару дней назад Андрей подарил ей пятилитровую канистру керосина.

Фоторепортаж об одном дне из жизни Морозовых на раскопках смотрите здесь.

Все самое важное — в нашем Telegram

У вас есть интересные новости из вашего региона? Присылайте их в наш телеграм-бот.

Читайте нас в Яндекс.Новостях.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

10 комментариев

Правила общения на сайте

  • Максим

    Всё верно… квасной патриотизм, ебёна мать.
    Погибли? Да, ну и х*й с ними, бабы ещё нарожают. Такой подход к солдату в России был всегда…
    Морозовы — немногие из тех, кто искренне заслуживает уважение за свой НЕ ОПЛАЧЕВАЕМЫЙ труд (хобби) по увековечиванию имён тех, кто погиб за жизнь будущих потомков. К сожалению, потомков не благодарных. Увы.

  • Лариса

    Как же надоел пиар власти на теме Победы с парадами и все прочей показухой, Морозовы — настоящие патриоты России. Грустно читать воспоминания Нины Ивановны Дроздовой о войне, об освобождении из плена, о жизни после войны. Так жило большинство — без радости. Моя бабушка из Тверской области, в войну потеряла младшую дочь из-за голода, осталась с 3 детьми, муж пропал без вести. Проработала в колхозе за трудодни, причем сразу после революции их семья с 8 детьми была репрессирована, все отобрали и в самые морозы отправили на Урал. Потом разрешили вернуться на пустое место. Бабушка растила одна двух детей, пенсию стали платить только в 70-е годы, 13 рублей за то, что она на себе пахала колхозные поля после войны, лошадей не было. Ни копейки за погибшего мужа на детей не получала.

    • Надежда

      Лариса, сколько платили пенсию на детей если отец пропал без вести? Я пытаюсь найти ответ, но ни где не нахожу Насколько я помню (из рассказов в детстве) Если пропал без вести то пенсию вовсе не платили. У нас отец погиб в марте 1945 г. нас было четверо пенсию платили на троих. Спасибо за статью.

  • Макаров

    Отличная статья. Спасибо! Прошибает.

  • Светлана

    Великое дело делает семья Морозовых, низкий поклон им за это.

  • Вадим

    У меня есть статья о деревне Сычово, всё верно написано. Обидно, что птара иного со стороны властей, а ещё больше лжи. У нас всегда человек был на последнем месте для чиновников, поэтому иы и страдаем при всех режимах. Не уважаем друг друга, самое страшное народное наблюдение — Когда из грязи, да в князи! Комментарии излишни.

  • Вельзевул

    Правильно здесь сказали: ПИАРИТСЯ наша власть на не своей Победе!!! Сегодня подписал петицию за бабулю-ветерана, два года не может выйти на улицу, инвалид!!! А в ВОВ помогала армии: и в госпитале, и шила парашюты для летчиков!! А оказалось — НЕ НУЖНА ВЛАСТИ!!! Как и эта последняя жительница села… Забыла эта Путинская власть нашу русскую поговорку: МЕРТВЫЕ СРАМУ НЕ ИМУТ!!! А ей срам и позор!!!

  • олин

    Мародёры. Кости мертвых тревожат, даже после смерти покоя не дают. Зарабатывают на этом бабки.

  • Надежда

    Кто может ответить как выплачивались пенсии детям погибших одного из родителей, сколько на одного ребенка и пропавшим без вести? Я не могу найти и не у кого спросить все умерли.Спасибо.

  • Человек Разумный

    Страна рабов Россия. Ужас как низко пала Русь за последние двадцать лет.

Комментировать

Правила общения на сайте

Ваш email не будет опубликован. Обязательные поля отмечены *

Введите поисковый запрос и нажмите Enter.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: