МБХ медиа
Сейчас читаете:
Мария Эйсмонт: «Заниматься „педофильским делом“ — это как лечить рак четвертой стадии»

Известный журналист Мария Эйсмонт сменила профессию. Она получила статус адвоката. Первым ее подзащитным стал обвиняемый в педофилии. О подобных делах Эйсмонт написала много статей и среди коллег считается экспертом. Почему мало кто хочет писать о «сексуальных преступлениях», и в чем специфика расследования таких дел Эйсмонт рассказала Зое Световой.

Ты журналист, который многие годы писала на совершенно разные темы. А потом много писала о людях, которых обвиняли в педофилии. Первое такое дело, о котором ты писала, «дело Владимира Макарова»?

— Да это было дело, о котором тогда писали все. Редкое дело, по которому объединились в «едином порыве» государственные и негосударственные СМИ. О нем писали условно правозащитные издания и примерно в том же ключе говорили на государственных каналах: обвинение не доказано, есть вопросы к следствию, человек скорее всего невиновен. Те времена, конечно, глубоко в прошлом. Я же просто знаю это дело немного с другой стороны, потому что дочка Макарова была подружкой моей старшей дочери. Это ребенок, который бывал у меня дома. Я видела этого ребенка, и когда говорят, что с ребенком что-то такое страшное делали, а ты наблюдаешь его у себя дома, и он ведет себя так же, как и твой собственный ребенок такого же возраста, и рисует таких же кошек и принцесс, то у тебя как минимум возникают вопросы к следствию, которое какие-то картинки кошек кладет в основу обвинения. Как мать я всегда в любом случае стою на стороне детей, и Таня Макарова (жена Макарова) такая же, и если она поддержала мужа, то действовала при этом в интересах ребенка, потому что если бы она хотя бы предположила, что что-то могло быть, она не пошла бы в прессу, а тут же развелась (отца девочки обвиняли в развратных действиях в отношении 7-летней дочери. В сентябре 2011 года Таганский суд приговорил его к 13 годам лишения свободы, а в ноябре 2011 года Мосгорсуд сократил приговор до 5 лет — З.С.). Это была совершенно счастливая, нормально развивающаяся девочка. Я, конечно, видела еще и материалы дела, и поскольку это была не чужая мне семья, я участвовала в кампании по их защите. А потом на меня — часто через «Русь сидящую», организацию, которая не отворачивалась никогда от «педофильских» дел, —стали выходить родственники и друзья других обвиняемых по таким статьям.

«Неприятный дух»

После «дела Макарова» ты стала глубоко изучать эту тему и писать о других аналогичных делах. Что в этой теме тебя так поразило?

— Меня многое поражало. Но нельзя сказать, что эта тема поражает как-то особенно, что она поражает больше, чем любые другие чудовищные злоупотребления властью представителей правоохранительных органов. Просто получается, что этими делами мало кто хочет заниматься, о них мало кто хочет писать.

—  Почему?

—  Очевидно почему, от этих дел идет неприятный дух. Ты каждый раз думаешь: господи, а вдруг там что-то было? А я сейчас туда приду защищать человека, который сделал что-то чудовищное с ребенком, ведь это одно из самых гнусных преступлений.

Понимаешь, как должен чувствовать себя человек, у которого есть дети. Он включил телевизор: там педофилы. Он почитал газеты — там педофилы. У него ребенок идет в школу. Он боится. Что говорить? У меня тоже дети, и я тоже не хочу, чтобы они когда-нибудь в жизни встретили настоящего педофила. Это страх любого родителя. И если бы при этом работало нормальное следствие, и можно было рассчитывать, что сообщение о преступлении будет нормально расследоваться по законам криминалистики, что будут нормальные допросы, сопоставление данных, оперативная работа, то и слава Богу, хорошо, давайте расследуйте. Пусть те, чья вина доказана, будут наказаны. Но проблема в том, что ничего не расследуется. Есть заявление потерпевшего или его законного представителя — и все, человек пойдет на долгие годы в тюрьму. При этом нельзя сказать, что, по «педофильским» делам следствие такого низкого качества, зато по другим делам они молодцы и расследуют все хорошо. Конечно, нет. «Педофильские» дела — часть всей этой системы карательного правосудия. Просто для обвиняемых по таким статьям последствия в чем-то страшнее.

— «Педофильские дела» это все-таки кампанейщина. Когда, по твоим ощущения она началась?

— В 2010 году в послании президента Медведева, наверное, впервые прозвучала тема борьбы с педофилами на высшем уровне. В 2011 году в Госдуме заявили, что педофилов стало в три-четыре раза больше. С 2010—2011 годов достаточно пройтись по заголовкам в СМИ, и увидишь, что с каждым годом таких дел становилось все больше и больше. В Госдуме в 2011 году заявили, что число педофилов возросло в три-четыре раза. В некоторых статьях я читала и другие цифры: в 10−20 раз увеличилось число педофилов. Эти заголовки у меня где-то в специальной папочке хранятся. И когда ты смотришь на них всех вместе, ты понимаешь, что это такая целая кампания. Тогда же пошли первые громкие дела вроде «дела Макарова».

Владимир Макаров. Кадр: НТВ

С чем ты это связываешь?

— Я не живу в их головах и не могу сказать, почему и откуда это пошло. Могу только констатировать, что именно тогда эта тема получила особое звучание. И с тех пор пошла серия законов, которые постоянно ужесточали наказание за эти преступления. Сначала увеличили сроки, потом отменили возможность условного осуждения для педофилов. С одной стороны понятно, почему это было сделано. Это очень тяжелое, страшное преступление — если оно действительно совершено, а не выдумано. И, конечно, не дело, если настоящий насильник будет ходить на свободе. Но с другой стороны, условное осуждение в России, где вообще почти нет оправдательных приговоров, было равносильно оправдательному приговору. И суды часто при отсутствии доказательств, не решаясь оправдать, дают условный срок чтобы не сажать в тюрьму совсем уж невиновного человека. Но вот теперь по «педофильским» статьям условные сроки невозможны. Точно так же с условно-досрочным освобождением. У нас для «сексуальных» преступников УДО возможно только после отбытия четыре пятых срока, это почти «до звонка». Замена на более мягкое наказание тоже возможна теперь только после отбытия трех четвертей срока, как минимум. Но самая спорная поправка была введена законом в 2012 году. Эта поправка фактически приравняла «развратные действия» к «насильственным действиям сексуального характера». А что значит «развратные действия»? Вот, например, идет ребенок и идет взрослый дяденька. Он снимает штаны и показывает ребенку свой причиндал и идет дальше, даже не дотронувшись до ребенка. Это вот «развратные действия». Он пытался ребенка как-то развратить, никакого насилия он не совершил. Так вот, согласно поправке к ст. 131 УК, если ребенку меньше 12 лет, то он автоматически считается в беспомощном состоянии, тем самым любое действие с ним, даже развратное, должно трактоваться как насильственное, а это от 12 до 20 лет лишения свободы. И вот получается: убил человек ребенка, и ему нижняя граница наказания — 8 лет лишения свободы, а показал тому же ребенку половой орган, даже не дотронувшись, — уже минимальное наказание 12 лет. И вот мы уже слышим про дела, где дядя пописал рядом с детской площадкой, его увидели случайно дети — и все, 12 лет колонии.

С 2013 года отменили суд присяжных для сексуальных насильников — под тем предлогом, что их слишком часто оправдывают. А недавно в Госдуме в первом чтении приняли еще один законопроект (о пожизненном наказании для совершивших «сексуальные преступления» — З.С.), в котором фактически отменяются сроки давности: теперь они будут начинать течь с совершеннолетия потерпевшего. А у меня вопрос: вот придет взрослый человек в Следственный комитет и скажет: меня 20 лет назад, когда я был маленьким, такой-то насиловал или развращал. Как они будут это расследовать?

Да, так бывает, что жертвы насилия молчат много лет, а потом все рассказывают. Сам факт, что за все эти годы никто ничего не выявил и не помог ребенку, уже говорит о провале. Но опять же, я предлагаю поставить себя на место того, кого обвинили: вот тебе говорят, что ты пятнадцать лет назад в один из дней весны развращал такого-то, когда он был еще маленький. Ни телефонные соединения не сохранились, ни видео с камер наблюдения на улицах и в общественных местах, даже гаджеты, которыми вы тогда пользовались, за это время сломались и устарели. Ты как будешь себя защищать? Как будешь доказывать невиновность, как вспомнишь, где ты был пятнадцать-двадцать лет назад в один из дней весны?

«Посадить можно кого угодно»

— Как часто педофилию используют, чтобы посадить невиновных?

— Это сказать невозможно, потому что никакой специальной статистики нет. И понятно, что когда к журналистам, правозащитникам приходят люди, которые считают себя невиновными, это далеко не все привлекаемые по таким статьям. Я могу сказать, что сегодня при желании, к сожалению, при сложившейся практике расследования таких дел, посадить можно кого угодно. Хоть неверного мужа, хоть политического оппонента. Мы говорим про дела, в которых нет прямых доказательств, и нет реального насилия. Когда весь вопрос — либо потрогал, либо не потрогал, либо показал, либо не показал. Никаких следов нет, все со слов детей и ощущений взрослых. А врачи, учителя и спортивные тренеры — в особой зоне риска. И все это закончиться может очень печально: врачи просто лишний раз не побегут оказывать ребенку первую помощь, опасаясь, что они ему сделают, например, искусственное дыхание, а им скажут, что пытались развратно поцеловать.

—  Представим, вот прихожу я к тебе за советом и говорю, что моего знакомого заподозрили в педофилии. Сможешь ли ты написать статью, чтобы ему помочь? Сможет ли адвокат его вытащить?

— Вот приходит к врачу человек с раком четвертой стадии с метастазами, какой прогноз ему даст врач? Что ему скажет врач?

—  Не знаю.

—  И я не знаю. Скорей всего, врач начнет с того, что очень тяжелая ситуация. Обвинения по таким статьям — это очень тяжелая ситуация. Мы часто сравниваем между собой, говорим: это как к врачу прийти с раком четвертой стадии с метастазами.

—  Почему?

— У нас вообще 99,8% обвинительных приговоров. Это первое. Второе: по этим делам условного осуждения быть не может. Общество ненавидит педофилов, и эта ненависть всячески поддерживается бесконечными рассказами, что их число растет. И плюс практика расследования. То есть сегодня достаточно того, что какой-то ребенок сказал, что его якобы за что-то потрогали. Часто мы даже не узнаем, как ребенок это сказал, потому что видеозапись допроса потерпевшего несовершеннолетнего обязательна, кроме случаев, когда законный представитель решит, что эта видеозапись нежелательна. То есть мама или папа ребенка могут сказать: «Мы бы не хотели, чтобы ребенка снимали на видео», и ребенка не будут снимать. И мы получим протокол допроса, где нет ни одного вопроса следователя. Мы не знаем, следователь вообще о чем-то спрашивал ребенка или нет. Там идет прямая речь, например, какого-нибудь четырехлетнего или пятилетнего, которая начинается с таких слов, цитирую из одного уголовного дела: «В настоящий момент я проживаю по адресу регистрации своей матери». И никто не знает, что на самом деле говорил ребенок. Никто не знает, были ли вопросы, которые ему задавались, наводящими. Может быть, за него вообще отвечала мама. У нас нет ни видео, ни аудио, у нас есть странный протокол допроса, который пишется со слов следователя. Как минимум, это интерпретация слов ребенка. А дальше этого ребенка в суде мы, скорее всего, не допросим.

—  Почему?

— Потому что суд скажет, что это травма для ребенка, потому что будет психолого-психиатрическая экспертиза, которая не рекомендует участие потерпевшего в следственных действиях. Экспертиза скажет, что для ребенка будет травматичен допрос на суде. И это правда: для любого ребенка, особенно маленького, следственные действия всегда травматичны. Но давайте так: если следствие готово этих детей по десять раз водить к врачам, сажать на гинекологическое кресло, спрашивать их об одном, о другом по нескольку раз, то почему потом сторона защиты даже не может их допросить? Мы часто предлагаем допрос в щадящих условиях, в отсутствие обвиняемого, хотя бы пусть адвокаты и привлеченные специалисты поговорят с ребенком и узнают, что на самом деле было или не было. Но всякий раз получаем отказ.

— Маша, вот сейчас ты уже говоришь не как журналист, а как адвокат. И теперь мы должны объяснить, что полтора месяца назад ты получила корочку адвоката. И ты теперь в суде будешь находиться не как репортер, даже не как общественный защитник, а как адвокат. Связано ли твое желание стать адвокатом с тем, что ты так много писала о несправедливо осужденных и, в частности, о педофильских делах, и в какой-то момент тебе захотелось защищать своих героев в суде?

— Нет, с «педофильскими» делами никак не связано. Я хочу заниматься разными делами. Вообще-то учиться на юриста я пошла после процесса по делу «Кировлеса», который освещала как журналист. И мне очень нравилась работа адвокатов, и не только мне, помню даже люди из Следственного комитета приходили, как они объясняли, «послушать, как адвокаты выступают». И сейчас я с этими адвокатами работаю вместе в одной коллегии.

«Повышенное фантазирование»

— Я уточнила твой статус, потому что когда ты рассказываешь, как устроены так называемые педофильские дела, ты это объясняешь уже не как журналист, а как адвокат. В чем специфика таких дел?

— Одно из важных прав обвиняемого — право на справедливое судебное разбирательство. Это включает в себя возможность допросить ключевого свидетеля, который показывает против тебя. А в этих так называемых «педофильских делах» очень часто совершенно невозможно допросить этого ключевого свидетеля, который у нас называется потерпевшим. Обвиняемый говорит: «Я этого не делал». А ему говорят: «Дети не врут». Дети, конечно, не врут, но они иногда придумывают, иногда находятся под влиянием значимых взрослых и могут рассказать много всего разного. Должна быть нормальная тактика допроса, когда следователь, который имеет представление о детской психологии, с помощью деталей, сопоставления, противоречий пытается выявить достоверность этих показаний. В российской практике расследования дел о сексуальных преступлениях часто ничего этого не делается, формальный допрос ребенка «заверяют» экспертизами. Делается психолого-психиатрическая экспертиза ребенка, и перед экспертами ставятся стандартные вопросы: страдает ли ребенок психическим заболеванием, на этот вопрос, как правило, ответ: «нет, не страдает». Дальше: страдает ли ребенок патологическим фантазированием, либо повышенной внушаемостью? Патологическое — это болезненное фантазирование, свойственное детям с психиатрическими диагнозами, а что такое повышенное фантазирование? Дети должны фантазировать, ты — мать четырех детей, я мать — троих детей. И мы знаем, что дети должны фантазировать, особенно в определенном возрасте. Это показатель нормального роста и развития ребенка. Он взрослеет через фантазию, он играет через фантазию. И, конечно, дети в определенном возрасте психологически зависимы от своих родителей, от своих законных представителей, это не значит, что они как-то повышенно внушаемы. И это тоже нормально, ведь взрослые отвечают за здоровье и безопасность ребенка. При этом, если взрослый убедит ребенка в чем-то, то ребенок может совершенно искренне поверить, что так все и было. Это повышенная внушаемость? Или нормальная внушаемость, по возрасту? Что дают эти экспертизы? Эксперты говорят: ребенок не страдает повышенным фантазированием. Из этого следователь делает вывод: значит, ребенок говорит правду, а ты — злодей и педофил. Так они заменяют нормальное расследование, подкрепляют показания ребенка этими экспертизами. Есть слово против слова, и экспертиза про отсутствие «повышенного фантазирования».

—  Как можно защитить невиновного человека в таких случаях?

—  Вот ты придешь ко мне домой, и я скажу, что ты трогала одного из моих детей, и ты ничего не докажешь. Приведу пример по делу моего подзащитного Игоря Иванова из города Раменское, тем более что он дал разрешение на публичное освещение своего дела. Ему 64 года. У него больное сердце, он еле волочит ноги, у него скачет давление, и ему в СИЗО, где он уже полтора года сидит, периодически вызывают скорую. К ним с женой приехала родственница из Крыма с дочкой. Родственница говорила, что хочет показать девочке Москву, но буквально на второй день оставила девочку дома с ним, и вместе с его женой поехала по магазинам. Они вернулись, и мать стала обвинять его, что он что-то с девочкой сделал, он и его жена возмутились, сказали: «полиция разберется» и сами вызвали для родственницы такси до ОВД, откуда ночью приехали и забрали Иванова. Ему вменяют, что он ей «засовывал пальцы». Представь: двухметровый мужик с огромными пальцами и семилетняя девочка. Ее четыре раза показывали гинекологам, и не нашли никаких повреждений. У него в тот же день взяли смывы, у нее — тоже, делали экспертизу покрывала, одеяла — никаких следов биологических, генетических — всюду отрицательный результат. И вот у следствия есть показания этой девочки, записанные следователем без видеозаписи. Но, как мы выяснили через лингвистическое исследование, слова в протоколе допроса не принадлежат семилетнему ребенку, потому что семилетние дети не говорят такими словами. Не говоря уже о том, что ее показания дословно воспроизводят абзацами показания ее мамы — это тоже установлено через исследование. Дальше больше.

Следствие назначает психолого-психиатрическую экспертизу девочки. Эксперты говорят: у девочки острая реакция на стресс. Эта экспертиза была проведена через два месяца после предполагаемого события преступления, которого, как мы уверены, не было. А простой поиск в Гугле «острой реакции на стресс» выдает, что это такое состояние, которое возникает в течение несколько часов после психотравмирующего события и проходит в течение двух-трех дней максимум. То есть, возможно, это была реакция на следственные действия или на что-то вообще никак не связанное с уголовным делом? Но они делают следующую экспертизу и исправляют диагноз. Теперь они называют состояние девочки «смешанной тревожной депрессивной реакцией с расстройством адаптации». И говорят: этот диагноз находится в причинно-следственной связи с тем, что в отношении девочки совершил Иванов. Эксперт, откуда вы знаете, что он вообще чего-то совершил? Как эксперт может в выводах написать, что до 25 декабря такая-то была психически здорова, а потом Иванов совершил с ней такие-то действия, и она психически заболела? Вы наблюдали ребенка по месту жительства? Или вы просто почитали обвинительное заключение и переписали его? Эксперты, по сути, копируют обвинительное заключение, выходя за рамки своих компетенций. А вот вопросы, которые перед экспертами ставит следователь: «Какова степень тяжести вреда здоровью, причиненная обвиняемым Ивановым потерпевшей такой-то»? То есть то, что событие преступления было, хотя оно оспаривается подсудимым, экспертами выдается за факт. Как и причастность к преступлению конкретного человека. Как будто бы все уже доказано.

—  Следователь неправильно поставил вопросы?

—  Это то же самое, как спрашивать: «Как давно вы перестали пить коньяк по утрам?» У них уже ответ есть в самом вопросе. Все доказано. Это абсолютный выход за пределы компетенции эксперта.

—  И что суд?

—  14 июня вынесен приговор: 12 лет и 2 месяца, но текста приговора у нас нет до сих пор. Судья провозгласила вводную и резолютивные части, мы не знаем до сих пор, как суд оценил все наши доказательства.

«Попробуйте, оправдайтесь!»

— Какой мотив у так называемых потерпевших наговаривать на обвиняемого?

— Разные мотивы у людей бывают. Вот в деле Иванова представитель потерпевшей заявила иск на миллион рублей и сказала, что ее вообще не интересует, каким будет приговор, она не хочет присутствовать на суде, выступать в прениях ей тоже неинтересно, ее интересует только иск. А есть дела, когда родители детей искренне верят, что что-то такое было, потому что им по телевизору говорят, что кругом педофилы.

Вот в деле медбрата из Наро-Фоминска не было мотива для оговора, просто маленькая девочка рассказала, что ее дядя на физиопроцедуре отвел за шторку и писю показал. А потом выяснилось что стул, на котором она сидела во время процедуры, был не за шторкой, а на виду у всех, и там десять свидетелей было в этой комнате, и никто ничего не видел. Но мама искренне уверена, что ребенок не будет врать. Или дело офтальмолога Матвеева — врача, уже давно приговоренного к шести годам колонии за то, что он якобы щупал через одежду маленьких пациентов, усаживая их на стул для проверки зрения. Мальчик даже на допросе признавался, что мама и бабушка ему рассказывали про страшных педофилов, и вот он встретил такого, а потом спустя какое-то время папа его сводил к психологу и выяснил, что ничего не было, и папа сам писал жалобы в вышестоящие суды с просьбой оправдать врача, но его никто не послушал.

Артем Матвеев. Фото: из личного архива

Бывают внутрисемейные конфликты, где ревность, месть обида на партнера находят благодатную почву в виде «палочной системы» наших правоохранителей. Опять же, мне не хочется, чтобы все это звучало как-то, что любой обвиненный в насилии над ребенком — невиновный. Это неправда, очень много страшных преступлений совершается против детей, но проблема в том, что при таком качестве следствия ты никогда не будешь уверен, кто перед тобой — преступник-извращенец или жертва палочной системы. Проблема в том, что-то время, которое следователи тратят на подгон доказательств под обвинение в таких делах, как я описала, они не тратят на поиск настоящих насильников. И еще я хочу призвать всех, кто имеет отношение к расследованию таких дел, попробовать представить себя не на месте родителя ребенка — это у многих хорошо получается — а на месте человека, которого обвинили в домогательстве к детям. И попробуйте, оправдайтесь. Да у вас просто ничего не получится.

— Есть статистика оправдательных приговоров по этим делам?

— Да. Например, в 2016 году, по данным судебного департамента при Верховном суде по ч. 4 ст. 132 («насильственные действия сексуального характера в отношении лица не достигшего 14 летнего возраста»), было осуждено 1120 человек и 2 оправданы, в 2017-м 1185 осуждены, 9 оправданы.

Были громкие дела с оправданиями — дело профессора Рябова, дело пластического хирурга Фернандеса Тапия — но их оправдали присяжные, это было до того, как суд присяжных отменили для «педофилов». А если не брать присяжных, то я знаю как минимум один случай оправдательного приговора из Приморского края 2014 года, он опубликован в бюллетене решений Верховного суда. Там какое-то внутрисемейное дело и экспертиза показала, что девочка склонна к фантазиям. Но это нам не дает никакого «ключа», почему те эксперты так решили, может, девочка была слишком маленькая. Можно только гадать. Еще я знаю об оправдательном приговоре, вынесенном недавно в Подмосковье: там потерпевшая призналась, что все придумала, человек просидел полтора года в тюрьме, но в итоге был оправдан. Но это какие-то исключительные случаи, как правило, если в отношении тебя возбудили дело по «педофильской» статье, твои шансы избежать тюрьмы мизерны. Я знаю дела, в которых первый следователь отказывал в возбуждении дела или прекращал его, и тогда дело передавали другому следователю, и так до тех пор, пока не звучал обвинительный приговор. В этом смысле показательно дело Юрия Дмитриева: даже оправданного судом человека не оставляют в покое, и предъявляют ему новое обвинение.

«Я протестую!»

— Почему ты, такой успешный журналист, который работал и в агентстве «Рейтер», и в разных газетах и журналах, делал крутые репортажи, интервью, почему вдруг в 40 лет ты решила сменить профессию? Многие адвокаты находятся в депрессии, им не удается в суде выигрывать. Почему ты решила заняться этим безнадежным делом?

— Мне многие адвокаты говорили: зачем ты поменяла одну профессию, в которой мало на что можно повлиять, на другую, в которой тоже почти ни на что нельзя повлиять? У меня нет ответа на этот вопрос. Когда ты журналист, ты сидишь в зале суда и молчишь. На твоих глазах происходит чудовищное беззаконие. Ты не меньше меня сидела в этих судах и молчала. Если ты что-нибудь скажешь, тебя выгонят. Да, потом ты напишешь об этом, но хочется сказать что-то прямо сейчас.

—  Тебе захотелось говорить?

—  Ну, адвокат как минимум может сказать вслух: «Я протестую!», и его не выгонят.

— У журналистов всегда есть претензии к адвокатам, и у адвокатов есть претензии к журналистам. Адвокаты, например, говорят о том, что не могут давать журналистам материалы дела, а журналисты говорят, что не могут писать об уголовном деле серьезно, если они не видят материалов. Как быть?

—  Когда я писала про уголовные дела, я всегда смотрела материалы уголовного дела. Есть возможность публиковать выдержки из материалов уголовного дела, например, замазывая все персональные данные. Материалы уголовного дела можно получить не только от адвоката, но и от родственников, с согласия подсудимого, и так далее. Должен быть вменяемый баланс интересов. Если есть высокий общественный интерес к делу, то важно писать, а чтобы писать, нужно иметь доступ к документам. Конечно, должны соблюдаться права всех участников этого дела, особенно потерпевших, тем более если речь идет о насильственных преступлениях и о детях.

И это вопрос этического выбора: ты чувствуешь сам, что можно публиковать, а что нельзя. И честно говоря, мне кажется утрированной эта проблема: либо публиковать нельзя вообще ничего, либо публиковать обязательно все без купюр. Если я ставлю свое имя под статьей, и я говорю, что этот человек скорее всего невиновен, то как я могу это голословно утверждать, не имея доступа к материалам дела? Безусловно, всегда есть ограничения. Но это не настолько острая проблема. Не обязательно все публиковать, но нужно хотя бы посмотреть материалы дела, чтобы быть уверенным, что ты пишешь, хотя бы знать для себя. По этим делам о «сексуальных преступлениях» мы всегда замазываем полностью данные обо всех потерпевших, не даем никакой информации о них. Но с другой стороны, у нас есть человек, которого незаконно привлекают по такой ужасной статье, и он скоро поедет в места не столь отдаленные, как он там будет сидеть? Там ведь люди тоже смотрят, ищут, выясняют информацию. Это тоже ответственность — сделать так, чтобы информация о голословности обвинений и отсутствии доказательств дошла туда за колючую проволоку, ради безопасности невиновного человека.

— Есть дела, которые надо предавать публичности, есть дела, по которым этого делать не следует?

—  Есть дела, которые просят медийности, которые кричат о том, что надо с ними идти в прессу. А есть дела, с которыми не надо идти в прессу. Прежде всего есть интерес подзащитного. Если он говорит: я хочу, чтобы моя история была в прессе, и ты видишь, что она действительно того заслуживает и поможет делу, — вопросов нет, идешь к журналистам. Вот Леша Навальный сам опубликовал в интернете материалы своего уголовного дела «Кировлеса». И правильно сделал, потому что понимал, что там нет никакого состава преступления и хотел, чтобы все это видели. Как правило, ощущение того, что нужно бить во все колокола, совпадает у журналистов и у адвокатов.

—  Ты для себя решила, все ли дела будешь брать? Есть, например, адвокаты, которые никогда не берутся защищать детоубийц. Для тебя существуют какие-то табу?

— Вот мы с тобой сейчас очень много говорили о так называемых «педофильских делах». А я между прочим мать троих детей, это какое-то случайное стечение обстоятельств, что я защищаю людей по таким обвинениям. Но до сих пор я защищала тех, в чьей полной невиновности была уверена. Вот можно сказать: я никогда не буду защищать убийц. А если человека обвинили в убийстве, а он этого не делал? А если это была самооборона? А если убил и раскаялся? Каждый должен иметь право на защиту, особенно в стране, где такой чудовищный обвинительный уклон. Зарекаться, что какие -то дела я брать не буду, я не могу.

Все самое важное — в нашем Telegram

У вас есть интересные новости из вашего региона? Присылайте их в наш телеграм-бот.

Читайте нас в Яндекс.Новостях.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Комментировать

Правила общения на сайте

Ваш email не будет опубликован. Обязательные поля отмечены *

Введите поисковый запрос и нажмите Enter.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: