МБХ медиа
Сейчас читаете:
Юрий Дмитриев: «Если меня посадят, я буду продолжать свою работу». Интервью до приговора

Глава карельского «Мемориала» рассказал Зое Световой, как он начал искать захоронения жертв сталинских репрессий, почему его деятельность раздражала власть и как важно получать письма в тюрьме.

Мы разговаривали с историком и краеведом Юрием Дмитриевым накануне его последнего слова в суде Петрозаводска 26 марта. Договорились, что нашу беседу опубликуем в день приговора.

Когда это интервью публиковалось, судья Марина Носова начала читать за закрытыми дверями приговор и ничто не предвещало, что он будет, по сути, оправдательным.

Разговор получился хаотичным, я перескакивала с одного вопроса на другой, хотелось многое спросить. Неизвестно, когда еще удастся поговорить с Дмитриевым. Очевидно, что человек, для которого госообвинение запросило 9 лет колонии строгого режима, не может говорить в интервью журналистам все, что он думает.

Юрий Алексеевич показывал фотографии на своем новом компьютере. Старый забрали во время обыска и неизвестно, когда вернут. Компьютер Дмитриева, как известно, это самый главный вещдок. Ведь в нем нашли те самые фотографии его приемной дочери Наташи, которые обвинение до сих пор считает порнографическими. Несмотря на экспертизу и мнения авторитетных специалистов, которые это опровергают.

«Я брал диктофон, наговаривал на него все протоколы «троек»

— Зачем вы пошли в архивы ФСБ, что там искали?

— В 1992 году я начал работать над созданием Книги памяти. В тот год у меня поменялся начальник, им стал Иван Чухин, депутат Верховного совета РСФСР, а потом и Государственной Думы РФ. Я до этого, с 1989 года, работал помощником народного депутата РСФСР Михаила Зинько. Народным депутатам тогда верили, к нему многие граждане обращались. Чтобы поддерживать веру в депутатов и в новую власть, я стал какие-то заметочки в газеты писать о том, как с обращениями работаем. Кому помогли, кому не сумели, а с Иваном Чухиным мы были знакомы по «Мемориалу». В 1989 году он стал депутатом Верховного Совета РСФСР, и когда я после 1991 года расстался с моим нардепом, Ваня предложил мне поработать с ним. Он сказал: «Давай сделаем книгу памяти». Тогда многие пытались делать такую книгу, но не было системы. Мы опрашивали родственников, «Мемориал» собирал какие-то самодельные анкеты о репрессированных, но это все было бессистемноОчень редко какие-то документы находились. А однажды Ваня приволок из Москвы из Центрального архива ФСБ «Отчет наркома внутренних дел Карельской АССР» об этой операции 1937−1938 года. Мы обрадовались, что у нас наконец практически появились все фамилии. В московском «Мемориале» напечатали по этим спискам карточки, а моя работа заключалась в том, что я ходил в ФСБ и по этим карточкам мне приносили дела, а я заполнял недостающие сведения. Несколько лет я так в архиве ФСБ провел.

— И вы нашли все дела?

— Не все. Это раз. И во-вторых, когда все эти дела закончились, мы поняли, что у нас огромные дыры в списках. Родственники к нам обращаются, даже какие-то документы приносят, что вот такой-то такой-то расстрелян тогда-то, а у нас в списках нет этих людей. Куда их включать? Потом репу почесал, почесал, какой-то анализ провел, понял, что у нас по «особым тройкам» вообще ничего нет. И тогда я Ивану сказал: «Давай-ка мы еще раз проверим».

— А как можно было проверить?

— Просто стали брать уже не сами дела, а протоколы заседаний «троек» вместе с актами о расстрелах.

— И там выискивали фамилии?

— Там выискивать сложно было. Я брал диктофон, наговаривал на него все протоколы заседаний троек и акты. Приходил домой, расшифровывал и оказалось, что с карельскими тройками более-менее все ясно. И альбомы двоек отработали. Это комиссия Ежова и Вышинского, ею осуждались в основном бывшие граждане иностранных государств, обвиняемые в шпионаже. На них оформляли материал местные товарищи, а потом отправляли в Москву, и Москва уже утверждала, кого расстрелять, кого посадить. Потом мы таким же образом отработали протоколы особых троек. Вот тогда у нас появилась более-менее достоверная база.

— То есть, вы смогли списки первоначальные подтвердить и дополнить?

— Да.

«Смотрю: ямки такие квадратные в земле проглядывают»

— Как вы обнаружили Сандармох?

— В 1997 году мы с Вениамином Иоффе и Ириной Резниковой (ныне Флиге) договорились попробовать отыскать место расстрела под Медвежьегорском. Поехали

Они предлагали искать на месте бывшего карьера, где уже все было перекопано. Я маленько-то геологию знаю, и мне это показалось не совсем правильным. Я взял с собой старшего лейтенанта, который руководил нашими помощниками-землекопами, и мы пошли с ним по дорожке вглубь леса.

Старлей спросил у меня, что мы, собственно говоря, здесь ищем? Я начал рассказывать про расстрелы, вспомнил, что читал протокол допроса человека, который участвовал в расстрелах. Этот человек рассказал, как их инструктировали, где расстреливать: «чтобы не было видно света костра, света автомобильных фар, не было слышно звука выстрелов». И вот я шел и думал: «Если бы мне родина наган доверила, где бы я…»

— Расстрелял?

— По Станиславскому. Полное погружение в образ. Вот здесь еще рановато. Вот здесь еще выстрелы, наверное, будут слышны. А вот тут…. Самое то, не видно, и не слышно…

Смотрю: ямки такие квадратные в земле проглядывают.

Вернулись к карьеру, взяли двух солдатиков, начали копать. Копается легко. И вдруг звяк такой. Я различаю по звуку, когда это удар о камень, корень или еще чегоСолдатик: «Там что— то есть». «Не бойся, это камень». Копает дальше. Слышу звук глухой. Солдатик: «Наверное, опять камень». Я: «Нет, это уже не камень». Солдатик оттуда, как пингвин вылетел.

Пули, извлеченные Юрием Дмитриевым из черепов расстрелянных в Сандармохе. Фото: Виктория Ивлева

— Испугался?

— Конечно. Дальше стали копать и часа через два пару голов вытащили. Положили в пакет целлофановый, поехали в прокуратуру.

— Как вы могли подтвердить, что именно в этих ямах лежат люди из ваших расстрельных списков?

— По документам, по расстрельным актам. Вот акт. В нем — столько-то человек. Я открываю яму и вижу, что в ней, допустим, 48 человек, по останкам определяю, что среди них три женщины. Я смотрю в реестр. Похожих актов на 48 человек несколько, но три женщины — только в одном.

— И?

— Значит, мы вскоре узнаем, когда и кто упокоился в этой яме — вытаскиваю из общего списка имена и фамилии, узнаю дату расстрела. Долгая, кропотливая работа над составлением общей базы данных приносит свои плоды. Сейчас я знаю имена и фамилии почти всех людей, кто был расстрелян в Сандармохе.

— Но вы не знаете, кто конкретно лежит в каждой яме?

— Нет, в каждой яме не знаю. Я точно знаю имена людей только в тех ямах, которые мы вскрывали. Остальной список определяется строго по расстрельным актам.

— А сколько ям всего открыли?

— Немного. Но достаточно, чтобы определить территорию, содержащую захоронения.

— Вам не нравилось, что прокуратура хотела все ямы открыть, да?

— А зачем их зря тревожить?.

— Зачем прокуратура хотела их всех разрыть?

— Уточнить, сколько там народу. Фактически посчитать. Вначале власти были в легком недоумении, а что это такое, а на хрена это надо? А зачем? А сколько там народу? Пытались экскаватор пригнать и экскаватором выкопать. Потом все-таки согласились с моими аргументами, что мы будем вскрывать не все могилы, а только по периметру. Будем вскрывать в ручную. Так и вскрывали.

— Сколько времени прошло от обнаружения захоронений до создания мемориального кладбища?

— Очень стремительно. Нашли мы первые захоронения 1 июля, а 27 октября мы провели в Сандармохе акцию «Покаяние».

«Ты живой, а они уже мертвые»

— Вы ведь учились в медицинском? И ничего не предвещало, что вы займетесь совсем другим делом?

— Абсолютно ничего не предвещало. Я с детства любил, что-то искать, везде лазить. Мы когда-то жили в Дрездене и не было в радиусе пяти километров от нашего дома ни одного чердака и подвала, который бы я не «посетил». Мы, мальчишки и девчонки, искали сокровища Дрезденской картинной галереи, спрятанной нацистами.

— А почему вы тогда стали заниматься поисками могил репрессированных?

— Недалеко от Петрозаводска, в 1989 году нашли непонятно как туда попавшие человеческие косточки, чисто случайно — экскаваторщики копали и нашлиУ меня было желание просто похоронить этих людей по человечески. С этого , наверное, все и началось.

— Не страшно общаться с черепами?

— Не страшно. Пара черепов, которые здесь под Петрозаводском нашли, у меня дома стояли почти два года, как ежедневное напоминание о том, что их надо похоронить.

— Что вы считаете своим самым большим достижением? Мемориальное кладбище Сандармох?

— Нет, давай так: самые большие достижения у меня впереди.

Юрий Дмитриев у себя дома. Фото: Виктория Ивлева

— У вас вообще никогда депрессии не бывает?

— Бывает. Но я как-то с ней переборолся. Когда я первые дни, первые несколько месяцев ходил в ФСБ знакомился с делами, заполнял эти карточки, там в некоторых делах есть фотографии арестованных: анфас, профиль, как положено. Домой приходишь, расшифровываешь, спать ложишься и перед тобой, как в калейдоскопе эти фотографии проявляются. Вот крутишься, вертишься, пока стакан водки не примешь — не заснутьи так несколько месяцев кряду.

— Почему?

— Все-таки, наверное, какой-то психологический гнет был. Ты живой, а они уже мертвые. И причем не от собственной хвори умерли, а их убили. Хочешь не хочешь, а ведь в этих делах читаешь и как из них признания выбивали. Наверное, чувство этой несправедливости давило сильно.

«Я почувствовал опасность, когда Путин стал президентом»

— Когда ваша деятельность стала раздражать власть?

— Не знаю. Несколько лет уже точно она раздражала сильно и здорово.

— То есть, у вас было ощущение, что вами могут интересоваться? Почему?

— Словами это не передашь. Я отслеживал общую тенденцию: вначале пристальное внимание к нашим скромным персонам, а потом раз и … «Мемориал» — иностранный агент …

— Вы почувствовали опасность после того, как «Мемориал» стал иностранным агентом?

— Я почувствовал опасность после того, как Путин стал президентом. Я понимал, к чему это может привести. Но это несильно мешало моей работе.

— Я читала в ваших интервью, что вы какое-то время назад хотели из Петрозаводска уехать. Это так?

— Да, мне надоело мерзнуть на севере. Я хотел на старости лет пожить где-нибудь на юге. У теплого моря. Краснодарский край я почему-то совсем не рассматривал, как-то был в Ростове-на-Дону и мне там не понравилось. Обратил внимание на Евпаторию и Феодосию. Посмотрел там домишки какие-то и решил, что, если здесь квартиру продать, то денег должно хватить. Написал своим украинским друзьям. Они говорят: «Ты можешь купить домик без проблем. Вполне легально».

— Но это было еще «до Крыма»?

— Ты знаешь, мои друзья они не меняются, и я тоже не меняюсь: до Крыма, после Крыма. Они мне тогда говорили, что все можно устроить. Другой приятель мне позвонил и сказал: «У нас такой же бардак, как у вас. Но если приспичило — приезжай. Вот тебе пара моих советов. Никогда не покупай дом и землю, которые раньше принадлежали крымским татарам, могут возникнуть сложности. Второе: весь Южный берег Крыма под себя подминают мафиози, которые мало подчиняются местным старейшинам». Я подумал-подумал, с татарами, наверное, смогу договориться. А вот с мафиози полномасштабную войну я не потяну.

— И остался здесь?

— Начал рассматривать другие горизонты.

— Раз вы хотели уехать, значит, вы все-таки чего-то опасались?

— Да, я давно ощущал, что для меня все может закончиться чем-то вот этим.

— Кто вас «заказал»?

— Я сам не понимаю. Наверное, кому-то не нравилось, что моя точка зрения не обязана совпадать с точкой зрения Кремля.

— А как вы относитесь к версии о том, что вам не простили паломничества в Сандармох разных иностранных делегаций — польских, украинских?

— Может быть. Но вопрос другой: «Кого это раздражало»?

— Была еще версия, что вы называли имена палачей, тех, кто расстреливал, а у них есть потомки, и вполне влиятельные, и этих людей могла раздражать вот такая ваша деятельность.

— Целенаправленно я палачами не занимаюсь. Меня другие покойники волнуют. Оболганные и забытыеЯ вот последние несколько лет пытался издать «Книгу памяти карельского народа». Карелы у нас тут в загоне. Заканчиваю книгу по спецпереселенцам. Это примерно треть нынешнего населения Карелии. А вообще я в последние восемь лет совсем ушел в подполье. Понимал, что мне надо закончить книгу по спецпереселенцам, потому что, если я ее не сделаю, то ее не сделает никто. Это о людях, которых привезли сюда со всего Советского Союза. Привозили и семьи и одиночек. Часть из них здесь «доблестно» уморили, оставшиеся горбатились на стройках социализма, а их потомки здесь остались. Им, может быть, важно узнать, откуда их бабушки с дедушками попали в Карелию. Задача у меня немного другая. Я понимаю, что объединить наше население какими-то политическими идеями, наверное, сейчас вряд ли возможно, а вот общей памятью — можно. Может быть, потому что я не знаю своих корней, кто были мои дедушки, бабушки, к какому народу я принадлежу, поэтому я, наверное, взялся изучать народы, которые мне ближе, которые мне дальше, изучать их культуру. Я где-то ищу свои корни. До сих пор пока найти не могу. Но я хочу, чтобы у каждого человека была семья, независимо от того, в какой стране мира он родился, какие жизненные коллизии на его пути, потому что семья формирует наше мировоззрение. Не государство, семья. Вот, если семьей все в человеке правильно заложено, наверное, никакая государственная идеология его с этого пути не собьет.

«Когда-нибудь мое честное имя будет отмыто от этой грязи»

 — Что вам было важно сказать в последнем слове на суде?

— Мне важно сказать, что я не верю обвинениям. Я достаточно взрослый человек, чтобы предвидеть то, что меня ожидает и показать, что я этого не боюсь. Меня, честно говоря, другие страхи одолевают. Мне хочется, чтобы младшая дочка выросла нормальным, здоровым человеком и получила образование и могла в этой жизни как -то устроиться, меня больше всего это волнует. А то, что они попытаются со мной сделать, ну, флаг им в руки, барабан на шею, пусть пытаются. Я знаю, что в конце концов правда восторжествует и когда— нибудь мое честное имя будет отмыто от этой грязи.

— Вам удалось встретиться с патриархом Кириллом, когда он приезжал на памятные дни в Сандармох?

— Нет, здесь вступила в дело некоторая внутренняя церковная цензура и на встречу с патриархом меня не пригласили.

— Ваша вера в Бога — откуда?

— Бабушка у меня была верующая, а отец был коммунистом. Но я так полагаю, что у них с отцом был договор, что меня в это дело никак не втягивать. И меня крестили тайком, пока бати дома не было. Крестили меня здесь в Петрозаводске. В детстве, в Германии, я нашел в школьной библиотеке «Забавное евангелие». Сам оттуда выписал то, что показалось мне важным — Нагорную проповедь, а вот то, как над ней насмехались в этой книге, выписывать не стал. Позже, когда мне было лет 25, я стал потихоньку задумываться о Божественном устройстве Мироздания. А осознанно все воспринимать — в возрасте около 30 лет.

— Вы в церковь ходите?

— Да. Но, скажем так, без фанатизма.

— В СИЗО священник приходил?

— В СИЗО у меня серебряный крестик забрали, но через какое-то время принесли алюминиевый. Какого-то особого окормления священнослужителем в нашей местной тюрьме я что-то не заметил. Несколько раз пытался пригласить священника, чтобы исповедоваться и причаститься, месяцев через восемь добился. Я оказался единственным арестантом за последние годы, кому это удалось. Обычно священник приходит, водицей окропил и сбежал. Я допускаю, что некоторым священникам, может быть, просто страшно. Думают, что попадают к злодеям каким-то.

Дома у Юрия Дмитриева. Фото: Виктория Ивлева

Вот в институте Сербского у меня была такая история: сидел в соседнем изоляторе человек, ну совсем без «грева» — ни сигарет, ни еды дополнительной, короче говоря — грусть великая, а мне передач приносили много, и я с ним делился. Нянечка мне говорит: «Как же вы можете, ведь он убийца». Я ей: «Господь на кресте простил и разбойника. А я — не Господь Бог и не имею права его ни презирать, ни наказывать».

«Честно говоря, сокамерники завидовали»

— Что самое трудное в тюрьме?

— Не поверишь: самое трудное это наше российское телевидение. Просто невозможно смотреть. В тюрьме всю неделю — Первый канал с его всякими ток-шоу. В субботу ТНТ с не менее «трахнутыми» сериалами и в воскресенье СТС. Если я буду смотреть Первый канал, то меня точно в психушку можно забиратьВрут и не морщатся.

— Вы рассказывали своим сокамерникам, чем вы в жизни занимались? Как они к этому относились?

— По-разному. Те, кто о репрессиях что-то слышал, кого это касалось, слушали с интересом. А есть такие, у которых кроме «Боярышника» нет никаких других интересов, им хоть что рассказывай.

— Как вы отнеслись к той солидарности, которую проявили по отношению к вам совершенно незнакомые люди? Почти целый год десятки людей ездили на суды, писали вам письма.

— Оказалось, важно в тюрьме получать письма. О тебе помнят, о тебе знают. Не так одиноко. Честно говоря, сокамерники завидовали. Обычно мне два раза в неделю приносили по несколько писем.

— Адвокат вам рассказывал о видеобращениях, которые в вашу защиту записывали самые известные люди в стране?

— Больше Катерина (старшая дочь— З.С.) рассказывала. Меня порадовало, что столько много бесстрашных людей у нас в стране. Они же понимают, что все их фамилии заносятся в какой-то там реестр. При известном желании за этим сообществом можно установить наблюдение, а то и вовсе его прихлопнуть. Так много людей хороших

— А в суде, вот вы идете по коридору, а там десятки людей. И как это вам?

— Радует, я пытаюсь хотя бы взглядом знакомых найти. Приветами обменяться. Но рассчитывать надо на свои собственные силы. Насколько тебя можно сломать, насколько тебя можно согнуть. Ко мне Катюшка приходила на свидание, а следователь говорит: «Вот к тебе дети ходить не будут, после того что ты натворил, сейчас все от тебя отвернутся». Я ему: «Детей воспитывать правильно надо. Они не поверили ни единому слову твоей лжи. В моей семье Павликов Морозовых нет».

— Что делать, если ты оказываешься по несправедливому обвинению в тюрьме, а против тебя целая машина?

— Ну, машина, и что? Есть насилие физическое и есть насилие моральное. У меня достаточно большая моральная закалка. Я прочитал несколько тысяч уголовных тысяч, я знаю этот механизм репрессий. Я знаю, как он работает. Я знаю, как ему противостоять.

— Вас тюрьма как-то изменила? Вы стали мягче?

— Я белый и пушистый, но когти у меня дай Боже. Я в тюрьме старался не терять времени зря. Я еще раз почувствовал, уже на собственной шкуре, что ощущали люди, о которых я пишу. Я ходил по тем же коридорам, сидел в тех же камерах, мылся в той же бане. Рассказал тюремным сторожам: «Ребята, то, что вы сегодня кого-то сторожите, совсем не означает, что однажды вас туда же не отправят. В истории этой тюрьмы уже был случай, когда две тюремные смены во главе с начальником тюрьмы расстреляли по причине того, что они участвовали в подготовке к расстрелу. Пришла бумага: все засекретить. О подготовке к расстрелу должен знать только оперсостав, а всех остальных зачистить. Их зачистили: начальника тюрьмы, тюремного врача, надзирателей.

— А как они отнеслись к этому рассказу?

— Там разные люди. Есть те, для кого это просто работа. А есть те, для кого это призвание и они пытаются из себя кого-то корчить.

— Властвовать над людьми?

— Да. Но с ними у меня обычно разговор короткий. Вернее — полное отсутствие разговора.

«Мне здесь работать не дадут»"

— Что вы думаете о люстрации?

— Нужна. У нас есть хороший пример — Германия. Гитлеровская Германия была построена абсолютно, как Советский Союз. Тоже одна партия, которая всегда права. Была люстрация в Германии? Была. Немцы от этого хуже жить не стали? Не стали. Так, надеюсь и у нас будет.

— Если все закончится хорошо, вы рассматриваете для себя вопрос отъезда?

— Зная наши реалии, я понимаю, что мне здесь работать не дадут. Институт заложников у нас еще никто не отменял.

— А если вас посадят, что вы будете делать?

— Работать, писать. Я буду продолжать свою работу.

— Но страшно ведь в тюрьме?

— Страшно тому, кто боится. Кормят три раза в день. Правда, не всегда можно есть то, что дают. Спать можно, по крайней мере . Даже телевизор есть.

— Скажите что-нибудь оптимистическое напоследок, потому что, если не дай Бог вас посадят, представляете, какой поднимется шум, стон!

— Стонать не надо. Надо что-то делать.

Все самое важное — в нашем Telegram

У вас есть интересные новости из вашего региона? Присылайте их в наш телеграм-бот.

Читайте нас в Яндекс.Новостях.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

7 комментариев

Правила общения на сайте

  • Андрей

    Стихи Ирины Ратушинской

    «Ненавистная моя родина!
    Нет постыдней твоих ночей.
    Как тебе везло на юродивых,
    На холопов и палачей!

    Как плодила ты верноподданных,
    Как усердна была, губя
    Тех — некупленных и непроданных,
    Осужденных любить тебя!

    Нет вины на твоих испуганных
    Что ж молчат твои соловьи?
    Отчего на крестах поруганных
    Застывают слезы твои?

    Как мне снятся твои распятые!
    Как мне скоро по их пути
    За тебя родную, проклятую
    На такую же смерть идти!

    Самой страшной твоей дорогою
    Гранью ненависти и любви
    Опозоренная, убогая,
    Мать-и-мачеха, благослови!"

  • Геннадий Перечнев

    Правда восторжествовала не «когда-нибудь», а именно сегодня. Хочется поздравить с этим Юрия Алексеевича, его родных и всех тех, кто за него болел !!!
    Слава Богу ! Оправдательный приговор в наши дни почти не реален. И в том, что это произошло, огромная заслуга всех тех людей, кто боролся за Юрия всё это время. Кто записывал видео в его поддержку, кто был убеждён в его невиновности.
    И ещё. Юрий Дмитриев — верующий человек. Он делал и делает благое дело. И ему, я не сомневаюсь, помог сам Бог. Символично, что произошло это на Страстной неделе, перед путём Спасителя на Голгофу. Ведь, Юрий говорил, что его жизнь, его судьба, его дело — это «персональный путь на Голгофу»…

    • Aharon Goldstein

      «Правда восторжествовала не „когда-нибудь“, а именно сегодня. Хочется поздравить с этим Юрия Алексеевича, его родных и всех тех, кто за него болел !!!» Геннадий Перечнев
      S chem pozdravliat´, Геннадий?!
      Chekist-seksot v dele Юрия Дмитриевa ne nakazan, i dazhe ne nazvan!
      dedushka berlinskij

  • Режим, говорят страшный, а приговор от режима оправдательный — нелогично как-то для пропаганды.

  • Наталья

    Великолепно и правдиво горько!

  • Alisher

    Открытая Россия Свободная Россия
    Иван не помнящий родства


    Не помнящий родства Иван.
    Вновь обречён, — на повторенье.
    Что ж натворили мы в умах???
    Заброшенного поколенья.

    Прельстившись бренной суетой,
    Мы разменяли наши души.
    Остановись РОССИЯ, стой!!!
    Звенит набат, ужель не слышишь???

    Инок 59 Вещий колокол Олега.

  • Антифашер

    Может ему надо находить сейчас пропавших без вести, ведь пропадает много… они ведь тоже без вины убиенные…

Комментировать

Правила общения на сайте

Ваш email не будет опубликован. Обязательные поля отмечены *

Введите поисковый запрос и нажмите Enter.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: